— Послушай меня, — говорит Окли, её голос опускается на октаву, пока она пытается сосредоточиться. — Я остановилась у друга. Я в безопасности.

— У какого друга? У тебя нет друзей, кроме меня, — парирует Зара.

Я ввожу в неё палец, медленно и обдуманно. Спина Окли выгибается, и стон вырывается из её губ, прежде чем она успевает его сдержать.

— Что это было? — голос Зары становится подозрительным. — Окли, ты… Ты что, занимаешься сексом прямо сейчас?

— Нет! Конечно нет, — отрицает Окли, её глаза прикованы к моим в безмолвной мольбе. Но я не останавливаюсь. Я изгибаю палец именно так, находя то самое место, от которого у неё перехватывает дыхание. Её свободная рука впивается в мое плечо, ногти впиваются в кожу.

— Ты странно звучишь, — продолжает Зара. — Почему ты так тяжело дышишь?

Окли пытается ответить, но выдаёт лишь короткие, отрывистые слова, пока я двигаю пальцем внутри неё. Её бёдра двигаются навстречу моей руке, выдавая желания её тела, даже когда она пытается поддерживать разговор.

— Я просто… я бегала, — выдает она, с трудом сглатывая.

— Ты занимаешься этим! — голос Зары взвивается. — Боже мой, ты занимаешься сексом прямо сейчас! Пока разговариваешь со мной!

Щёки Окли заливаются румянцем. Она снова прикрывает трубку, бросая на меня сердитый взгляд.

— Нет, он просто… — она прочищает горло, убирая руку с динамика. — Он просто друг.

Мои глаза сужаются от этих слов. Друг? После всего, что было между нами? После Вэнделла? После того, как я убил ради неё?

Я убираю пальцы. Поднимаюсь, вытираю руку о джинсы и отступаю, создавая между нами пространство.

— Друг? — беззвучно произношу я, приподняв бровь.

Глаза Окли расширяются, когда она осознаёт свою ошибку. Она судорожно поправляет телефон, прижимая его плотнее к уху.

— Зара, мне нужно идти, — говорит она. — Но не волнуйся, я в порядке, и у меня всё под контролем. Не нужно никому звонить.

Я скрещиваю руки на груди, наблюдая, как она ёрзает под моим взглядом. Моя челюсть сжимается, пока она продолжает свой приглушённый разговор.

Голос Зары доносится достаточно громко, чтобы я разобрал слова:

— Иди и получи свой оргазм. Тебе давно не доставалось. Может, тебе сначала стоит паутину стряхнуть. Ты вообще еще помнишь, как это делается?

Лицо Окли пылает.

— Зара!

— Пока. Не делай ничего, чего бы не сделала я, — доносится ответ.

— Уже поздно, — бормочет Окли, кладя трубку.

В комнате воцаряется тишина. Окли смотрит на меня, всё ещё в полуразобранном виде, её дыхание неровное. Я сужаю глаза, в груди поднимается жар.

— Друг? — повторяю я на этот раз вслух, тихим голосом.

Окли поправляет одежду, оттягивая низ футболки.

— Ну, я же не могла сказать «мой друг — сталкер и серийный убийца», правда?

Она смотрит на меня сквозь эти невероятные ресницы, в уголке её рта играет маленькая улыбка.

— Я что угодно, только не друг.

Её улыбка растёт, когда она видит, как темнеет моё выражение лица.

— Ты милый, когда злишься.

— Я не милый, — рычу я, преодолевая расстояние между нами в два шага. — Серийные убийцы не бывают милыми. Милыми бывают щенки. Дети.

Я хватаю её за руку, рывком поднимая её с такой силой, что она вздрагивает. Не прерывая зрительного контакта, я тяну её за собой через квартиру на кухню, с её резким освещением и чистыми поверхностями.

Посередине комнаты стоит остров. Массивная столешница из торцевого среза на стальной раме. Я разворачиваю её, хватаю за талию и усаживаю на столешницу. Её ноги свешиваются с края, пока я встаю между ними, не убирая рук с её бёдер.

Я смотрю на Окли, сидящую на моём кухонном острове, её дыхание прерывистое. Над ней висит подставка с кастрюлями и ножами, отбрасывая длинные тени на её покрасневшую кожу. Верхний свет выхватывает пульс, бьющийся у неё в горле. В голове рождается идея.

— Не двигайся, — приказываю я.

Её глаза расширяются, но она остаётся совершенно неподвижной, пока я протягиваю руки к её бёдрам. Одним плавным движением я зацепляю пальцами её трусики и стаскиваю их вниз по бёдрам. Ткань слегка рвётся в моей поспешности. Она приподнимает бёдра, чтобы помочь мне, её дыхание прерывается, когда прохладный воздух касается обнажённой кожи.

Я бросаю клочок ткани на пол и отступаю, чтобы достать свою сумку из — под столешницы. Окли наблюдает за мной, её грудь быстро вздымается и опускается, пока я достаю моток мягкой чёрной верёвки.

— Ты доверяешь мне? — спрашиваю я, пропуская верёвку между пальцами.

Она кивает, не отводя от меня глаз.

— Да.

Над ней ножи поблёскивают в кухонном свете. Я поднимаю руку, сначала выбирая нож для чистки — маленький, точный. Я провожу обушием по её руке, наблюдая, как по коже бегут мурашки. Она вздрагивает, но не отстраняется.