Я приседаю за столом, колени сводит от долгого нахождения в одной позе. Желудок сжимается от каждого влажного, тошнотворного звука, доносящегося из другого конца комнаты. То, что я увидела, последовав за Зандером, не имело ничего общего с моими ожиданиями.

Я убеждала себя, что справлюсь. Я повидала места преступлений. Фотографировала тела. Опрашивала выживших, переживших немыслимое насилие. Но быть свидетелем самого акта — не то же самое, что видеть его последствия, как солнечный свет отличается от тени. Фантазия сталкивается с реальностью.

Приглушённые крики доктора Венделла отдаются в костях, первобытные и полные отчаяния. Я прижимаю кулак ко рту, сдерживая подступающую тошноту.

Но под тошнотой во мне пульсирует нечто иное. Тёмное любопытство, которое я никогда никому не признавала.

Сверление прекращается. Воцаряется тишина — тягучая и ужасная.

Затем раздаётся голос Зандера, будто он комментирует погоду.

Я шевелюсь, пытаясь ослабить давление на сведённую судорогой икру. Локоть задевает ящик стола. Самый тихий звук, который я сама едва слышу.

Но достаточно различимый.

Я замираю, затаив дыхание.

— Знаешь, чего никогда не говорят о нейрохирургии своими руками? — Его голос непринуждённый, почти дружеский. — Абсолютный бардак, который она создаёт.

Он приближается. Мне следует бежать. Кричать. Что — то делать. Но тело отказывается подчиняться. А часть меня — та, что я скрывала годами, — хочет увидеть, что будет дальше.

Щелчок снятия с предохранителя рушит все надежды остаться незамеченной.

Когда он заходит за угол стола с наведённым оружием, я всё ещё застыла на месте, прижимая к груди фотоаппарат, словно щит.

Его глаза расширяются за маской. На нём полный пластиковый комбинезон поверх одежды, на руках — хирургические перчатки.

— Окли? — Пистолет опускается. — Какого чёрта ты здесь делаешь?

Мой желудок восстаёт против извращённого любопытства моего разума. Я показываю один палец в отчаянном жесте «секундочку», бросаюсь к мусорной корзине у стола и опустошаю в неё всё содержимое своего желудка. Конвульсии сотрясают всё моё тело, слёзы текут по лицу.

Клиническая часть моего мозга отмечает, что у меня шок. Остальной части меня слишком плохо, чтобы заботиться об этом.

Когда спазмы наконец отступают, я вытираю рот тыльной стороной ладони, сжимая мусорную корзину мёртвой хваткой, словно это последняя шлюпка на «Титанике». Унижение жжёт сильнее, чем кислота в горле. Ничто так не говорит «воспринимай меня всерьёз как твоего сообщника в убийстве», как украшение чьей — то мусорной корзины своим полуд переваренным обедом.

— Я знала, — выдавливаю я, голос сорванный. — Я знала, что ты убийца. — Новая волна тошноты грозит вырваться, но я проглатываю её силой воли. — Я хотела показать тебе, что я справлюсь. Что я могу помочь с Блэквеллом.

Я жестом указываю на операционный стол, сосредотачиваясь буквально на чём угодно другом.

— Что ж, это прослушивание прошло просто замечательно. От крутого потенциального напарника до блюющего беспорядка за шестьдесят секунд. Но я могу улучшиться. Обещаю.

Рвение в моём голосе удивляет даже меня. Что именно я обещаю?

Зандер смотрит на меня, маска всё ещё на месте, глаза нечитаемы. Пистолет теперь висит у его бедра. Его свободная рука сжимается и разжимается, сдержанный человек, борющийся с вышедшими из — под контроля обстоятельствами.

— Ты следила за мной. — Не вопрос. Его голос звучит иначе. Собранный, контролируемый, такой, каким я раньше его не слышала. — Ты видела всё.

В словах звучат нотки недоверия. Мастер слежки, за которым следили, не заметив. Его идеальная система скомпрометирована.

Я киваю, не доверяя себе снова заговорить. Мой желудок сжимается, но извергать уже нечего.

— И ты пришла сюда добровольно? — Недоверие в его голосе было бы почти комичным в другом контексте. — Зачем? Наблюдать? Участвовать? Сдать меня?

— Мне нужно было увидеть, — говорю я, отодвигая корзину и снова вытирая рот. — Мне нужно было увидеть, что это на самом деле значит.

Он снимает маску.

Я сглатываю, когда он открывается мне. Острые скулы, сильная челюсть с лёгкой щетиной, и губы, которые не должны выглядеть так чувственно на ком — то, кто только что сверлил череп человека.

— О, — вырывается у меня прежде, чем я успеваю остановиться.

Он так же прекрасен, как я помню. Дикой, притягательной красотой, от которой мой и так неустойчивый желудок кувыркается уже по другим причинам. На его шее брызги крови, словно багровые созвездия на бледной коже, и я ненавижу себя за то, что всё ещё нахожу его привлекательным.

То же болезненное любопытство, что влечёт меня на места преступлений, превратилось во что — то иное, что я отказываюсь называть.