— Удивительная вещь — боль, — продолжаю я, наблюдая, как искажается его лицо. — Мозг обрабатывает её иначе, когда к ней привязан смысл. Случайные страдания ощущаются острее, чем боль с целью.

X выделяется на его коже.

— Но вы, Доктор, — вы понимаете, почему это происходит с вами.

Я фиксирую голову доктора в краниальной раме, закрепляя титановые штифты. Три точки контакта — две у висков, одна на лбу — создавая идеальный треугольник стабильности. Точно так же, как он делает со своими пациентами.

— Не волнуйтесь, я сначала потренировался на дыне, — успокаиваю я его, поправляя последний штифт. — Дважды, вообще — то. Первая укатилась со стола. Не мой лучший момент. Оказывается, дыни на удивление аэродинамичны. Кто бы знал? Ясное дело, не я, иначе я бы закрепил её лучше.

Я просовываю кожаный ремень между зубов Венделла, заглушая его протесты.

Из — за кляпа доносятся гортанные звуки, первобытные звуки из рептильного мозга, который знает, что сейчас умрёт. Коктейль фентанил — кетамин работает. Он в сознании, все понимает, но изолирован от полной интенсивности боли, что ввела бы его в шок. Медицинское чудо, право. Вещи, которые люди разрабатывают, чтобы причинять друг другу боль эффективнее. Мы увлекательный вид. Ужасный, но увлекательный.

— Я использую точно такое давление, что вы рекомендуете в своей статье — сорок пять дюйм — фунтов крутящего момента. Достаточно, чтобы предотвратить движение, не повреждая внешнюю пластину черепа. — Я проверяю стабильность рамы лёгким потягиванием. — Идеально.

Маркер ощущается лёгким между пальцами, его кончик скрипит по его коже, пока я рисую линию разреза. Мой почерк всегда был ужасен. Моя учительница в третьем классе предложила карьеру врача именно по этой причине. Иронично, что я наконец — то применяю её предложение. Хотя сомневаюсь, что именно эта медицинская процедура была у неё в виду, когда она предлагала мне заняться здравоохранением.

Я разворачиваю стерильный скальпель, поднимая его, чтобы поймать свет.

— Лезвие номер пятнадцать. Ваше предпочтение для начального разреза скальпа. Острее одиннадцатого, точнее двадцать второго. — Лезвие зависает над его головой. — Хотя полагаю, вы никогда не испытывали его с этой перспективы.

Кровь сочится из разреза, яркая на его бледной коже. Я прижимаю марлю, ровно настолько, чтобы очистить поле зрения, не прекращая процедуру.

— Вы сказали сыну Анны Петрович, что её потеря памяти — прогрессирующий симптом её состояния. — Я размещаю гомеостаты вдоль линии разреза. — Но мы оба знаем, что вы намеренно повредили её гиппокамп. Вы хотели увидеть, сможет ли ваша техника обратить это вспять. Спойлер: не смогла.

Кожа отворачивается, обнажая сияющую белизну его черепа под ней. Я тянусь к дрели, устанавливая подходящую фрезу.

Мороз пробегает по спине, инстинктивное предупреждение, которое я научился не игнорировать. Мои глаза мечутся к зеркалам, выискивая любую нестыковку в бесконечных отражениях. Дверь всё ещё закрыта, жалюзи опущены. Никаких камер. Они были отключены несколько дней назад. Пространство защищено. Так и должно быть.

И всё же я не могу отделаться от ощущения чего — то… будто что — то... кто — то — находится за гранью моего восприятия. Мои пальцы сжимают дрель так, что костяшки белеют, а гул её мотора кажется неестественно громким в звенящей тишине.

— Временная паранойя, — бормочу я, расправляя плечи, чтобы развеять ощущение. — Естественный побочный эффект повышенной адреналиновой реакции во время интенсивной концентрации.

Я возвращаюсь к поставленной задаче, приставляя дрель к обнажённому черепу Венделла. Визг мотора заполняет комнату, пока я создаю первое трепанационное отверстие именно там, где он получил доступ к мозгу Хорхе Веги. Глаза Венделла следят за движением, он осознаёт происходящее. Лекарство не даёт ему почувствовать всю боль, но когнитивная осведомлённость остаётся нетронутой. Именно так, как планировалось.

— Что посеешь, то и пожнёшь, Доктор. — Дрель вгрызается в кость, обнажая пульсирующую твёрдую мозговую оболочку. — Хотя в вашем случае, это скорее «что прорежешь вокруг».

Я отступаю, любуясь своей работой. Костный лоскут отделяется с влажным присвистом, обнажая блестящее розовато — серое вещество под ним. Мозг доктора Венделла — вместилище его гения и его жестокости — пульсирует в такт сердцебиению. Прекрасный, в своём роде.

— Вот она, — шепчу я, наклоняясь ближе. — Префронтальная кора. Место моральных суждений, контроля над импульсами и способности принимать решения. Ваша, кажется, структурно нормальна, что означает — ваши действия не были результатом опухоли или травмы. Просто чистый, беспримесный выбор.

Глаза Венделла закатываются, прикованные к зеркалу, что я расположил над ним. Есть что — то поэтичное в том, чтобы заставить его стать свидетелем собственного вивисекционного вскрытия.

Я выбираю деликатный зонд со своего подноса, поднимая его для его осмотра.