— Слишком медленно, — бормочу я и всаживаю пулю в каждую коленную чашечку. Его крик замирает в горле, когда я прижимаю ствол между его глаз.

— У неё был кулон. Где он?

Его глаза мечутся в сторону, затем вниз, на матрас. Мой второй выстрел сносит ему челюсть. Кровь фонтанирует из раны, заливая простыни. Он хрипит, руки хватаются за руины его лица. Я наблюдаю, как он страдает тридцать секунд, вспоминая слёзы Окли.

— Это за то, что тронул её. — Финальная пуля пронзает его лобную долю. Его тело выгибается и обрушивается в кучу дёргающихся конечностей.

Кулона нет на кровати. Не в карманах его брюк, не на шее. Волна паники поднимается в моём горле. Если они уже передали его Блэквеллу...

Я опускаюсь на колени, просматривая пол. Близ каркаса кровати ловит глаз блик. Я протягиваю руку под кровать, кончики пальцев касаются цепочки.

Кулон.

Я вытаскиваю его, и по мне разливается облегчение, пока я разглядываю его на своей ладони. Простой овальный кулон на изящной цепочке, потемневший от времени и постоянного ношения. Застёжка сломана в том месте, где его сорвали с шеи Окли, несколько звеньев болтаются.

— Грязь ты. Тебе даже не было важно это, — шепчу я остывающему трупу на кровати, кровь всё ещё сочится в матрас под ним. — Ты забрал единственное, что у неё осталось от матери, просто из злобы.

Это не был трофей, гордо выставленный напоказ, или ценная вещь, надёжно спрятанная. Они выбросили его на пол, словно мусор, забыв о нём через минуты после нападения. То, что было достаточно дорого Окли, чтобы оплакивать его потерю, не значило для них ничего.

Я сжимаю пальцы вокруг него, чувствуя его значимость. Мой большой палец скользит по поверхности, представляя её облегчение, когда я верну его.

Никто не причинит ей боли. Больше никогда.

Я кладу кулон во внутренний карман куртки, отдельно от инструментов и оружия. Он лежит там, крошечное тёплое пятно у моей груди, пока я перемещаюсь по дому, завершая свою работу.

Я провожу финальный осмотр, проверяя, не осталось ли чего — то, что может связать со мной или содержать полезную информацию об операциях Блэквелла. Телефоны — однодневки, наличные мелкими купюрами, оружие, которое я оставляю на месте.

Я направляюсь к задней двери, тем же путём, что и вошёл, переступая через контейнеры с едой на вынос и пивные бутылки. В доме воцарилась тишина. Ни дыхания, ни движения. Лишь тихий тикань часов откуда — то с кухни.

Тишину разрывает смыв унитаза.

Чёрт.

Я мгновенно достаю «Глок», поднимая его, когда дверь ванной распахивается. Дверной проём заполняет татуированный холодильник с ногами. Выше и шире остальных, без рубашки, с тюремными тату по всему торсу. Его глаза расширяются, затем сужаются от узнавания.

— Ты, ублюдок... — Он бросается на меня, покрывая дистанцию с удивительной для его размера скоростью.

Нет времени на прицеливание. Я стреляю, но он уже двигается. Пуля вырывает кусок из его плеча, кровь брызгает на облезающие обои. Он врезается в меня, словно локомотив в человеческом обличье, выбивая пистолет из моей руки.

Мы врезаемся в кухонную стойку, керамические кружки разбиваются под ногами. Его руки сжимают моё горло, массивные пальцы давят на трахею. Давление нарастает, сосуды в глазах наливаются кровью, лицо горит.

— Кто тебя послал? — он рычит, сжимая сильнее.

Я не могу говорить, не могу дышать. Зрение затуманивается по краям. Он как минимум на сорок фунтов тяжелее, и всё это — мышцы. Я хватаюсь за его лицо, пытаясь выцарапать глаза, но он резко откидывает голову, не ослабляя хватку.

Кулон. Я чувствую, как он давит мне на рёбра, пока он прижимает меня к стойке. В сознании вспыхивает лицо Окли.

Я поднимаю колено, целясь в пах, но попадаю в бедро. Этого достаточно, чтобы он сместил вес. Я извиваюсь в сторону, создавая как раз достаточно пространства, чтобы дотянуться до щиколотки.

Мои пальцы смыкаются на рукоятке тактического ножа.

Он замечает слишком поздно. Я вонзаю лезвие ему в бок, чуть ниже грудной клетки, направляя вверх, к сердцу. Сталь скользит сквозь мышцы, между рёбер, в мягкие органы. Он ревёт, хватка ослабевает как раз достаточно для отчаянного вдоха. Его кулак бьёт меня в челюсть, прежде чем я успеваю увернуться, запрокидывая мою голову назад. Боль пронзает лицо.

Мы проносимся через кухню, опрокидывая стулья, врезаясь в стены. Никакого рассчитанного исполнения — только первобытное выживание, грязное и отчаянное. Он истекает кровью с каждым движением, тёмная артериальная кровь хлещет сквозь его пальцы, пока он держится за бок. Он остаётся опасен, подпитываемый адреналином и яростью. Нож остаётся торчать в его боку, мои руки пусты.

Он швыряет меня назад в холодильник, удар отдаётся болью по всему позвоночнику, магниты и меню на вынос сыплются вокруг. Его кровь размазывается по моей груди, горячая и скользкая. Моя рука нащупывает позади тяжёлую стеклянную бутылку.