Её забинтованные руки покоятся в моих, маленькие и уязвимые. Что — то сдвигается в моей груди, тектоническое движение эмоций, которое я не могу контролировать. Я поднимаю её правую руку и прижимаю губы к кончикам её пальцев, чуть выше края бинта.

Я опускаю её руку.

— Лучше?

Она кивает, её глаза широко раскрыты.

— Кто это с тобой сделал? — Мой голос звучит чужим. Тихим, смертоносным.

Окли поднимает взгляд, удивление мелькает на её лице от моего тона.

— Люди Блэквелла. Трое. Они ждали у моей машины после работы.

Я иду на кухню, наполняю пластиковый пакет льдом, заворачиваю его в чистое кухонное полотенце. Вернувшись на диван, я аккуратно прижимаю его к опухоли вокруг её глаза.

— Держи это здесь. Десять минут держи, десять — перерыв. — Клинические инструкции помогают мне сохранить подобие контроля.

Она морщится от холода, но удерживает пакет со льдом на месте.

— Они сказали, что это предупреждение — прекратить задавать вопросы о Блэквелле. Что в следующий раз они не будут такими нежными.

Моя рука замирает на её руке.

— Они упомянули Мартина. Сказали, что его «несчастный случай» должен был быть достаточным посланием. — Её голос ломается. — Они знали о звонках, что я совершила сегодня. Люди, с которыми я связалась, были из твоей флешки.

Я встаю, прохаживаясь по небольшому пространству между её диваном и журнальным столиком. Три шага в одну сторону, три шага обратно. Обдуманное движение, чтобы перенаправить энергию, накапливающуюся в моём теле.

— Что ещё?

Её рука тянется к шее, пальцы скользят по пустому пространству, где должно было что — то быть.

— Они забрали мамин кулон. Это было всё, что у меня осталось от неё.

Я прекращаю ходить.

— Кулон твоей матери?

Окли кивает, новые слёзы наворачиваются на глаза.

— Я носила его каждый день с момента её смерти. Внутри была её фотография. Она и мой отец.

Комната погружается в тишину, нарушаемую лишь тиканьем часов и тихим звуком её дыхания.

Они могли просто избить её. Они могли просто угрожать ей. Но они забрали кулон — намеренный акт жестокости, призванный ранить глубже физической боли.

Мои ногти впиваются в ладони, оставляя полумесяцы. Давление в груди нарастает, тёмная, незнакомая ярость, не имеющая ничего общего с моим обычным расчётливым планированием.

— Опиши их мне. — Мой голос звучит неестественно спокойно, вразрез с хаосом, бушующим под кожей. — Всё, что помнишь. Рост, вес, отличительные черты, голоса, запахи, что — то необычное в их одежде или руках.

Мой телефон уже в ладони, большой палец завис над приложением, которое получит доступ ко всем камерам наблюдения в радиусе мили от её офиса.

— Скажи, где это произошло. Во сколько. С какой стороны они появились. На каком транспорте.

Она рассказывает всё. Чёрный фургон, заблокировавший путь к отступлению. Как они схватили её, угрожали, предупредили прекратить расследование. Пистолет, прижатый к рёбрам. Намеренная жестокость, когда они сорвали с её шеи мамин кулон.

Моя челюсть сжимается. Они следили за ней. Отслеживали её перемещения. Планировали это.

— Они больше не тронут тебя, — говорю я. Они не посмеют. Не если я буду к этому причастен.

Окли поднимает взгляд, её лицо всё ещё в слезах, голубые глаза сияют.

— Твоя маска сползает, — говорит она, голос хриплый.

Её пальцы поднимаются, касаясь моей виска, пока она поправляет резинку. Её рука опускается, нижняя губа дрожит, и новые слёзы переливаются через уже влажные ресницы.

Я замираю. Этого не было ни в одном плане на случай непредвиденных обстоятельств. Физические травмы имеют протоколы. Лёд для отёков, давление для кровотечения, возвышение для растяжений. У эмоционального коллапса нет соответствующего руководства.

— Я... — Мой голос прерывается. Мне нечего сказать, что подошло бы к этой ситуации. Нет шаблона для следования. — Мне позвонить кому — нибудь? Подруге? Тому грумеру для собак, которую ты упоминала, с разноцветными косичками?

Она качает головой, волосы прилипают к влажным щекам.

— Не оставляй меня, — выдавливает она сквозь рыдания. — Пожалуйста.

Я поднимаю руку, ожидая, что она отпрянет. Вместо этого она прижимается ко мне, её тело изгибается в соответствии с моим, ища утешения, словно это самое естественное в мире. Её голова находит выемку между моим плечом и грудью.

Моя рука замирает, прежде чем опуститься на её плечи, моя кисть ложится на её предплечье с легчайшим давлением. Её тепло просачивается сквозь мою одежду, её сердцебиение учащённое, но замедляется.

— Я никогда не был хорош в этом, — признаюсь я, и признание выскальзывает прежде, чем я успеваю проанализировать его мудрость.

Её тихий смех вибрирует о моё плечо, неожиданный и поразительно приятный.