– Отпусти! – закричала Лиза. – Отпусти! Костя!

Я разжал пальцы, и Лиз потерла слегка покрасневшее запястье. Она смотрела на меня с ужасом. Эмоции… Теперь получится ее нарисовать?

Лиз попятилась к двери и, прежде чем уйти, сказала:

– Ты красавчик, но конченый псих!

Бушующие волны разбивались о скалы, окатывая мое лицо каплями-иголками. Я облизал губы. Соленые. Ночью по прогнозу обещали шторм.

Остро заточенный карандаш коснулся блокнота. Бесполезно. Море лечит? Романтичное вранье! Я размазал по лицу капли, и ранки от бритья защипало. Не понимаю, каким образом меня занесло в Евпаторию. Я терпеть не мог море и в принципе открытые водоемы. Приехал сюда три месяца назад, и ни разу не купался, только сидел на берегу: рассматривал волны, местных жителей, любопытных туристов. Их в городке немало: самый сезон. Я искал вдохновение, но тщетно. «Возможно, это не твое». Слова Лизы застряли в голове острым осколком. Неправда. Я умел рисовать, я знал, как рисовать. Я могу творить! Или… не могу?

– Мишель, аккуратнее! – крикнула девочке-подростку женщина с темными кудрявыми волосами. – Не заходи глубоко!

Девочка, на вид ей около пятнадцати, плескалась в воде. Мишель. Необычное для России имя, а дети бывают жестоки. Надеюсь, ее не дразнят. Для юного возраста у Мишель был задумчивый взгляд. Я попытался нарисовать ее глаза: зеленые, с золотыми крапинками, словно на лугу сверкает солнце. Говорят, глаза – зеркало души, и в моей груди что-то трепыхнулось: вот оно, вдохновение?.. Но карандаш не передал бы цвет, а краски я с собой не взял.

Поэтому изобразил глаза девочки черными, как бездонные колодца. Тьма. Идеальное описание моего таланта. Что держало хрупкую веру? Почему до сих пор не оставил попыток? Через рисование я понимал свой внутренний мир, познавал внешний. Но пора мне двигаться дальше. Выбрать реальность. То, как я повел себя с Лиз, – непростительно. Тьма текла по моим венам, мой дар отравлен, и я мог всерьез причинить кому-то вред.

Я осмотрел пляж, монотонно постукивая карандашом по чистому листу. Уехать бы… Но куда? Внимание привлекли двое мальчишек: они переговаривались, показывая пальцами на Мишель. Сначала я подумал, что они смеются над девочкой, но смеялся только один из них – коренастый и русоволосый. Второй парень, с черными волосами и в очках, поймал мой взгляд, растерялся, покраснел. О, как это знакомо, Дима тоже смеялся над моей нерешительностью, когда дело касалось девчонок.

Я не стал смущать подростка и посмотрел в блокнот. Дима… Ты ведь хотел, чтобы я рисовал, да? Нажимая на карандаш, я рискнул изобразить на листе первые чувства, неловкость, искренность. Вспомнить что-то хорошее, что-то… до нее. В груди свербело, кончики пальцев покалывало. Я хотел рисовать. Я очень хотел рисовать…

Бумага порвалась, так сильно я тыкал грифелем и выводил линии. Черные хаотичные линии. Я смял лист и убрал в карман. Достал сигареты.

Чертова Мария. Ты уничтожила все.

Осень, 2016. Москва

– Я посплю у тебя?

Питер уставился на меня заспанными светлыми глазами. Удивление сменилось обидой, и друг скрестил на груди костлявые руки.

– Тебе тоже привет, Константин. Хрен с тем, что я знать не знал о твоем приезде. Спасибо, что позвонил, обрадовал… Ах, черт, ты же не позвонил, ты просто заявился ко мне домой спустя пару лет молчания!

Я проигнорировал его сарказм и просочился в коридор «двушки». Родной запах масляных красок приятно щекотал ноздри. Монро не изменился, только волос на голове стало меньше, а морщин под глазами – больше.

Он закрыл за мной дверь и съязвил:

– Добро пожаловать.

После встречи с Яной я несколько часов бродил по центру города: мне нравилось, как Москва постепенно погружалась в ночь – улицы становились тише, позволяя представить, что я один в огромном мире. Когда начало светать, я поехал на станцию метро «Новогиреево», наивно надеясь, что Питер Монро никуда не переехал. После моего ухода с Арбата в компанию «Пейнт» я редко общался с Питером, но всегда оставался на связи. До минуты, когда решил сбежать из столицы. А теперь по крупицам возвращал то, что у меня отняли: творчество, город, друга. Также мне не хотелось идти в пустой лофт или, того хуже, встретить там Эдуарда или Марию.

– Я волновался, между прочим, – пробубнил Питер.

От стыда горели уши, но мне нечего было сказать.

Разлука с другом далась тяжело, но я боялся звонить Питеру: наверняка Мария подняла все связи, чтобы найти свою марионетку. Из-за меня Монро мог попасть в неприятности, и я решил не рисковать. Я помнил, на что способен Эдуард Ковалев. Исчезнуть, сменить номер, не оглядываться – лучшее, что я мог сделать. Спустя два года и один закрытый контракт я перестал бояться. В голове прочно поселились слова Яны: «Они не достанут тебя, если ты не позволишь». Не позволю.