Тони вернулась прежде, чем я успел пристать к ней с бессмысленными вопросами, и края ее юбки зашелестели на каблуках. Она подняла тарелку с нарезанными бутербродами.

— Смотри, что у меня есть! — Воскликнула она. — Твои любимые.

Дева улыбнулась. Вроде как. Уголки ее губ, по крайней мере, изогнулись вверх.

— А что ты любишь? — Спросил я, положив руку на рукоять меча.

Дева быстро отвернула голову.

— Огурцы, — ответила Тони, несколько тугих карамельных локонов выскользнули из закрутки и упали ей на плечо.

Она бросила на Деву не очень скрытый взгляд сузившихся глаз, когда та начала идти по очередному коридору.

— Что ты любишь, Хоук?

— Мой любимый бутерброд? — Поинтересовался я, заметив, как Дева слегка наклонила голову, прислушиваясь. — Не уверен, что он у меня есть.

— У каждого есть любимый бутерброд, — настаивала Тони. — Мой — с лососем и огурцом, который Поппи считает отвратительным.

Поппи. Это прозвище было… милым. Странно, но Дева не была такой уж милой, как мне кажется. Хотя ее отказ говорить в моем присутствии был… определенно очаровательным.

— Я вынужден с ней согласиться.

Тони насмешливо скривила губы.

— А ты пробовал?

Я покачал головой.

— И не собираюсь.

Губы Девы дернулись, но улыбки не было.

— Тогда какой твой любимый? — Спросила Тони, издав довольно драматический вздох, который даже Эмиль счел бы впечатляющим.

— Наверное, что-нибудь с мясом, — решил я, перекинув через плечо мундир, который я любил называть «мундир для того, чтобы быстро погибнуть в бою». Если бы я дрался с кем-то в таком, это было бы первое, что я схватил.

— Ну, это самая типичная мужская фраза, которую я когда-либо слышала, — проворчала Тони.

Я, посмеиваясь, двинулся за ними, и, как и накануне, любой слуга или кто-то из домашнего персонала, мимо которого мы проходили, останавливался на месте и таращился. Тони и Дева шли, как будто ничего не замечая, но не может быть, чтобы они этого не видели. Если только они не привыкли к этому.

Войдя в зал с переливающимися белыми и золотыми гобеленами, мы оказались в светлом, просторном атриуме, который, по словам Уордвелла, предпочитала Дева. Я выбрал место, откуда открывался вид на все помещение и участок сада, на который оно выходило. Пока они поглощали бутерброды, Тони вела большую часть разговора, если не весь. Она рассказывала о предстоящем Ритуале, а затем относительно безобидные сплетни о том, кого из лордов и леди подозревают в совместных прогулках. Все это время я не сводил глаз с Девы. Во время еды она была дотошна, каждое движение казалось заранее продуманным, даже если речь шла о том, чтобы отпить чаю или взять в руки льняные салфетки.

Шаги и хихиканье привлекли мое внимание к входу. Появились две юные фрейлины, одна темноволосая и с сумкой, другая — блондинка. Я несколько раз видел их на территории замка, наблюдая за тренировками стражников. Как их звали? Лорен и Дафина? Вроде бы да, но кто из них кто, я так и не понял. Да и, честно говоря, это было неважно, так как мое внимание переключилось на Деву.

Я внимательно наблюдал за тем, как две фрейлины заняли кресла рядом с Девой, и во мне зародилась настороженность. Как объяснил Уордвелл, Дева не должна была общаться с другими, кроме Тони, но ни одна из них не пыталась уйти.

У меня был выбор. Я мог либо выступить в роли ее охранника и проводить ее обратно в покои, где она, скорее всего, пробудет неизвестно сколько времени, либо последовать ее примеру. И поскольку я считал, что правила — полная чушь, я выбрал последнее.

Часть меня пожалела об этом уже через несколько минут после появления двух фрейлин.

Они быстро превратились в… нечто вроде подручных, возбужденно и громко болтающих обо всем на свете. При этом я как-то не понимал, о чем они говорят. За нитью их разговора было трудно уследить.

Но что я отметил, так это едва заметную перемену, произошедшую с Девой. Нельзя сказать, что она выглядела такой уж расслабленной, когда были только она и Тони, но, по крайней мере, ей было… удобно, я полагаю. Ее поза не была такой жесткой, как сейчас. Я даже не мог себе представить, как кто-то может сидеть так прямо и неподвижно. Неужели ее заставляли носить под платьем один из тех костяных корсетов, которые, как я знал, предпочитали многие богатые люди? Платье, которое она надела сегодня, отличалось от того, что было накануне. Более замысловатое. Рукава были длинными и ниспадающими, что заставляло меня удивляться, как она умудряется не волочить их по бутербродам каждый раз, когда тянется за чаем. Вырез платья почти достигал ее шеи, отчего у меня зачесалось горло. Мой взгляд упал на ее плечи и расшитый бисером лиф. Материал казался тонким, поэтому я сомневался, что под ним был корсет. Поза была исключительно ее. Я посмотрел на ее нижнюю половину. Ее руки были сложены на коленях.

Неужели она носила кинжал?