— Кроме того, что я ни черта не могу сделать с Перворожденным, — начала Миллисент, — у меня нет никакого желания причинять ей вред.

— Она убила твою мать.

— Мать?

Миллисент рассмеялась, звук был высокочастотным и, возможно, немного безумным, что заставило Делано напрячься.

— Да.

Ее смех утих, когда она сцепила руки вместе.

— Это была наша мать, но если ты думаешь, что я собираюсь мстить, то, наверное, считаешь меня идиоткой.

— Ну…

Я растянул это слово, ухмыляясь, когда Малик зарычал.

— Я бы не сказал, что идиоткой, но немного не в себе? Да.

— Я бы обиделась, если бы это было неправдой, — заметила она, ее пальцы начали сжиматься.

Она покачала головой, глядя в потолок.

— Я не чужой человек для нее. Я проводила с ней время, когда она была ребенком.

Ее взгляд вернулся к Киерану, который больше не рычал.

— Возможно, она этого не помнит. Возможно, отгородилась от этого. В любом случае, она не знала, но я… я присматривала за ней. Она всегда была в подземных камерах…

Она замолчала, костяшки ее пальцев побелели.

— Твой отец свободен, — сказал я через минуту.

Глаза Миллисент закрылись, кожа вокруг них натянулась. Позади нее Малик замолчал, его внимание было полностью сосредоточено на ней.

— Хорошо.

Прошел удар сердца.

— Он спрашивал о тебе.

Она открыла глаза, когда ее грудь поднялась, но не опустилась.

— Мы сказали ему, что с тобой все в порядке, — сказал я.

Она выдохнула с трудом. Тогда я посмотрел на Миллисент — действительно посмотрел. В ее волосах не было темного цвета. Они были светлыми, почти белыми, и свисали локонами до середины спины. На лице не было ни черной, ни красной маски, как и на руках. Веснушки усеивали ее вздернутый нос и покрывали высокие скулы овального лица. Она была стройнее, но ее губы, сильные брови и упрямый подбородок? Меня охватил шок, как и тогда, когда я впервые увидел ее без чернил и краски. Она была чертовски похожа на Поппи.

Миллисент спросила меня, нравится ли Поппи, какая она. Это и их внешность были не единственными общими чертами. Я посмотрел на ее руки, на то, как она крутит пальцами, как это делала Поппи, когда ей было тревожно или не по себе.

Я взглянул на Киерана, потом снова сосредоточился на Миллисент. Я разрывался. Формально Поппи еще не завершила свое Вознесение, и это наверняка делало ее в какой-то степени уязвимой. Мне не хотелось рисковать, особенно с Поппи, но я подумал о том, что я сказал ей, пока она спала. И о том, через какое дерьмо Миллисент, скорее всего, прошла, будучи воспитанной этой сукой-матерью. Я увидел Малика, который все еще наблюдал за ней. Я не понаслышке знал, через что ему пришлось пройти, прежде чем он начал играть в игру Исбет, и я знал, что он сделал это только из-за нее.

Миллисент.

Сестра Поппи.

А Поппи так много потеряла. Виктера. Ее брата. Два человека, которые были ее родителями. Время, проведенное с ее биологическим отцом. Время, проведенное с Тони. Я не знал, каких отношений хотела бы Поппи с Миллисент. Времени на обсуждение не было, но я не мог стоять на пути. Даже если меня беспокоило осознание того, что моя кровь была использована для попытки вознести Миллисент в боги.

— Почему ты убежала? — Спросил я. — Почему ты убежала из Храма?

— Может быть, это не твое дело, — ответил Малик.

Поскольку это было то, что я бы сказал, если бы наши роли поменялись местами, я проигнорировал его.

— Я думала….

Миллисент быстро моргнула.

— Когда я увидела серебристый свет, расколотые сферы и… и того дракена, который пролетел сквозь них, я сначала подумала, что это она.

Она опустила ресницы.

— Перворожденная Жизни. И даже когда я поняла, что это не она, я знала… я знала, что она пробудилась.

Я нахмурился.

— Зачем тебе бежать из-за этого? Она твоя бабушка, — сказал я, и да, это все еще звучало странно.

Миллисент перевела взгляд на меня.

— Никто не ненавидит ревенантов больше, чем Перворожденная Жизни, и не потому, что мы мерзость…

— Ты не мерзость, — вмешался Малик.

Она улыбнулась, но в ее улыбке не было ничего. Никаких эмоций.

— Да, мы такие. Но с Перворожденным это личное, и я… я убежала, потому что думала…

Тяжелый выдох покинул ее, когда она сосредоточилась на том, что могла видеть Поппи.

— Я думала, что она меня убьет.

Одно плечо поднялось.

— Я боялась.

— Поппи не стала бы этого делать, — сказал я.

— Откуда ей было знать? — Возразил Малик из дверного проема.

Я начал отвечать, но Миллисент никак не могла этого знать. Однако…

— Ты не похожа на человека, который боится смерти.

Взгляд Миллисент вернулся ко мне. Она ничего не сказала, и я оказался прав. Миллисент не боялась смерти, будь она окончательной или нет. Она боялась не своей смерти.