Вот как я начала называть его, моего первого и единственного прекрасного любовника на одну ночь. Американец. Это звучит более обезличенно, а значит, менее болезненно. Я надеюсь, что со временем тупая боль утихнет, воспоминания о нем померкнут, и я смогу с тоской вздыхать, думая о нем, но пока это похоже на застрявшую под грудиной зазубренную пилюлю, которая с каждым вздохом оставляет крошечные порезы на моих внутренностях.

Мое тело болит после наших занятий любовью. Мои бедра. Поясница. Задница, на которой остались едва заметные синяки от его рук.

Мое сердце разбито вдребезги.

Рейнард пристально изучает мое лицо.

— Что-то случилось. Скажи мне.

На этот раз мне приходится выдавить улыбку.

— Всё в порядке. Просто устала после перелета. И после того, как продиралась через джунгли, чтобы добраться до места, где я спрятала свой тревожный чемоданчик. Этот курорт был в глуши! Я была босиком, если ты можешь в это поверить. Видел бы ты, в каком состоянии мои ноги.

Слабая улыбка тронула губы Рейнарда.

— Хм. Как его зовут?

— Понятия не имею, о чем ты говоришь.

— Конечно, не имеешь. Что это за выражение у тебя на лице? Оно выглядит довольно комично.

Должно быть, я теряю хватку.

— Хватит приставать ко мне из-за моего лица, иначе я не дам тебе то, за чем пришла.

— Ты сегодня в прекрасном настроении, дорогая. Позволь мне повернуть табличку.

Двигаясь с бесшумной грацией пантеры, он подходит к передней части магазина, запирает дверь и переворачивает маленькую белую вывеску в витрине. Затем он ведет меня через магазин к большому книжному шкафу под лестницей в задней части.

Никто из нас не упоминает о том, что у меня нет выбора и я должна отдать ему то, за чем пришла, но мы ведем себя так, будто выбор есть.

— Сначала дамы, — протягивает Рейнард, взмахивая рукой.

С книжного шкафа я достаю тонкий томик в темно-зеленой кожаной обложке, название которого прошито золотом вдоль корешка. «Оливер Твист» Чарльза Диккенса. История сироты, который сбегает из работного дома и присоединяется к шайке воров. Наша маленькая шутка для своих.

Книжный шкаф медленно распахивается, открывая взору каменный коридор. Я ставлю книгу на место, и мы заходим внутрь, а шкаф за нами закрывается.

В коридоре сыро, пахнет плесенью и мышиным пометом, и он остро нуждается в ремонте. После двух поворотов он выходит в большой вестибюль, в котором нет никаких украшений, кроме трех свечей из пчелиного воска, горящих в высоком железном канделябре рядом с арочной дубовой дверью, такой толстой, что она, вероятно, выдержит прямое попадание из пушки.

— Какие-нибудь проблемы с твоим наемником? — спрашивает Рейнард, доставая из нагрудного кармана старомодную отмычку.

— Ничего такого, с чем я не смогла бы справиться.

Он бросает на меня через плечо загадочный взгляд. Затем вставляет ключ в замок. Дверь со стоном ржавых металлических петель открывается, и взору предстает склад невероятной роскоши.

Здесь собрано так много бесценных предметов антиквариата, статуй, картин, скульптур и артефактов со всего мира, что Ватикан мог бы позеленеть от зависти. Когда я увидела это в первый раз, в десять лет, я целых пять минут стояла, разинув рот, вытаращив глаза, как деревенщина, которой я и была.

Это обширное помещение с кирпичными стенами, являющееся частью комплекса скрытых туннелей под Лондоном, использовавшихся при воздушных налетах во время Второй мировой войны, которое было переоборудовано в тайник для контрабандных товаров. В центре на расстоянии четверти мили друг от друга стоят высокие пронумерованные ряды прочных стальных стеллажей. Деревянные ящики и коробки всех размеров переполнены добычей, которая поблескивает в свете ламп. Крупногабаритные предметы хранятся вдоль стен – или на стенах, как в случае с некоторыми большими картинами и гобеленами.

Независимо от размера, все товары имеют штрих-код и заносятся в программную систему инвентаризации, разработанную Рейнардом самостоятельно. Одни предметы хранятся здесь всего несколько недель, прежде чем их отправят новым владельцам. Другие, например скрипка Страдивари 1727 года, украденная из пентхауса известного дирижера на Манхэттене и всё еще слишком дорогая, чтобы ее можно было продать, хранятся здесь десятилетиями.

Однако, как и во всём, что я вижу сквозь призму привычного, сейчас я едва замечаю эту сверкающую роскошь. Как однажды сказал Рейнард: «Если вы видели один позолоченный унитаз, значит, вы видели их все».

Я снимаю мокрое пальто, стряхиваю капли дождя и вешаю его на спинку бархатного дивана. Рейнард включает электрический чайник. Передняя часть склада оформлена как его офис. Тяжелые парчовые шторы кроваво-красного цвета закрывают стены. Французские хрустальные лампы отбрасывают свет ломаными призмами на инкрустированный золотом письменный стол в стиле Людовика XVI. Голый каменный пол покрыт толстым турецким ковром.

Здесь царит атмосфера высококлассного французского борделя.

Рейнард поворачивается и смотрит на меня.

— У тебя ничего нет.

— Разве?