– Не скучаешь?

– По чему? По тщетности построения жизни, которая однажды пойдет прахом?

– По мягкой подушке после тяжелого дня в трудах. По улыбке в глазах дочери, когда появляешься на пороге. По радости в объятиях возлюбленной.

– Возлюбленной, которая состарится и увянет, тогда как я останусь неизменным? – Жан-Франсуа изобразил холодную и слабую улыбку. – Если только я ее не убью, разумеется. Молиться Богу и ангелу Фортуне, чтобы возлюбленная восстала целой и прекрасной, а не гниющей мерзостью? Или чтобы вовсе осталась мертва? – Вампир покачал головой. – Любовь – блажь для смертных, Угодник.

– Похоже на слова умудренного опытом.

– Муки пустого желудка, или переполненного мочевого пузыря, или от холодного очага. – Историк взмахнул рукой; на глаза ему упал золотистый локон. – Плоть, Угодник. Это все слабости плоти, а меня ни одна смертная боль не трогает. Ни один грех плоти не сравнится с моментом, когда молодая и горячая кровь бархатисто и густо разливается во рту. Подлый вор, время, уже не явится за моей красотой. И когда храм твоего тела, де Леон, сгниет и станет добычей червей, когда твои ребра станут их стропилами, а чрево – бальной залой, я останусь точно таким, какой я сейчас. Я неизменен. Вечен. И ты еще спрашиваешь, скучаю ли я по былому?

Габриэль с улыбкой поднял бокал.

– Поверь, вампир, вечно не длится ничего.

– Мое терпение – точно. – Жан-Франсуа постучал пером по странице. – Буря.

– Буря. – Габриэль со вздохом потянулся.

Было холодно, как в одинокой постели. С каждым годом зимы становились все суровее, и оттепели не успевали сменять их. Но я засиделся на юге в Зюдхейме, где все еще теплилась весна, и вот теперь, ссутулившись в седле и пряча руки под мышками, скучал по теплу и уюту. Поэтому, когда Хлоя сказала мне, перекрикивая воющий ветер: «Габи, больше так нельзя!», я с облегчением выдохнул облачко пара.

– Знаю! – Я мотнул головой в сторону бледных холмов. – Кажется, Винфэл всего в нескольких милях к северо-западу отсюда! Можем срезать через проселок и будем там через несколько часов!

– Дорогу знаешь? – прокричал Беллами.

– Мы знаем!

Из-за ослепительного снега возникла Сирша, обернувшая лицо волчьей шкурой. Рядом с ней кралась Феба: брови и усы у нее заиндевели.

– Так ведите же нас, прекрасная мадемуазель! – ответил Беллами. – Куда бы ты ни ступила, всюду за тобой воспо…

– Бушетт, сука, молчи!

Сирша провела нас по прямой через заснеженную долину, и через несколько часов мы были в городе. В сердце долины лежало большое, серое, как и небо над ним, озеро. На берегу разместилась рыбацкая деревушка, окруженная, точно объятиями матери, острым частоколом. Однако, взглянув на поселение в подзорную трубу, я увидел, что кое-где стена проломлена, а несколько домов сгорело дотла. На город явно напали, и я готов был поспорить на свою кожаную флейту: я знал, кто именно.

– Есть движение? – прокричал Беллами.

Я покачал головой, прижав язык к заострившимся зубам.

– Нельзя оставаться на улице! – крикнул Диор. – Рафа замерзает!

Старик священник, голова и очки у которого покрылись изморозью, скрючился в седле.

– Д-должен п-признать, что еще н-несколько миль н-назад все, что у м-меня ниже п-пояса, утратило чувствительность.

Я кивнул.

– Едем!

Сквозь ветер и снег мы спустились к частоколу. Сложен он был на совесть: бревна тяжелые, усиленные железными скобами. Ворота все еще стояли, запертые, но само ограждение пробили мощными ударами: балки треснули, словно трухлявые. Феба первой скакнула в неровный пролом, я въехал следом, доставая Пьющую Пепел и присматриваясь к деревянным обломкам.

«К-какая пошлая демонстрация с-силы, – прозвучал ее голос. – Скорей всего, это Д-дивоки».

Я кивнул.

– И судя по силе, матерые – самое меньшее.

«Недавно п-порушили. Вряд ли высококровные т-тут задержались».

– Oui, но в могилу, которую они после себя оставили, могли вползти другие черви.

«Нам с-следует т-торопиться в Трюрбале. Атака запланирована на утро findi».

Я взглянул на эфес в виде посеребренной женщины и тихо, с жалостью произнес:

– Пью… осада Трюрбале была тринадцать лет назад…

– С кем это там болтаешь? – зло спросил Диор.

– С Пьющей Пепел! – перекрикивая ветер, подсказал ему Беллами и кивнул на мой меч. – У Черного Льва зачарованный клинок, Диор! Это магия из Легендарной эпохи! Пьющая Пепел говорит с владельцем, а некоторые легенды гласят, что она крадет душу всех, кого убивает, и убивая снова, поет их голосами. Другие утверждают, будто ей ведомо, как умрет всякий живущий на этой земле. И эти тайны она открывает всякому, кто ее держит!

Я вскинул брови, посмотрев на меч у себя в руке.

«Мне нравится н-новый шутник. Такой смешной, т-такой смешной».

– Идем! – Я указал на видневшуюся из-за крыш колокольню. – Укроемся в церкви!