– Рад снова встретить тебя, mon ami, – улыбнулся я. – Как живешь?

– А, – вздохнул он. – Когда беда миновала, пытался честно зарабатывать. Просрал ходулю-то. – Он тростью постучал себя по ноге. – Грибным фермером заделался, ага… Но прошлой зимой Дивоки взяли Дун-Кинн, а когда замок пал, жизни не стало. Вот, ковыляем за Юмдир, в Зюдхейм, пока зимосерд не врезал.

Я мрачно кивнул и выдавил улыбку для девочки.

– А кто эта кроха-рубака?

– Эшлинг. – Он потрепал девочку по щеке. – Скажи привет, цветочек.

Девочка так сильно опустила голову, что волосы упали ей на лицо.

– А, извини, Лев. Стесняшка она.

– Светлой зари, мадемуазель Эшлинг. – Я взял ее за пухлую ручку и поцеловал в ямочки на месте костяшек. – Этот старый страшный тролль украл тебя у фей? Или ты просто пошла в красавицу маму?

Девочка понурилась, а улыбка спала с лица ее отца, как разбитая маска. Я мгновенно сообразил, в чем дело, хотя они и слова не сказали. Тысячу раз, за тысячи миль отсюда – и, казалось, тысячу жизней назад – я слышал похожий рассказ.

– Соболезную, а Кинн, – пробормотал я, – твоей потере.

Мужчина харкнул, протер грязные глаза, а потом оглядел наш отряд: Рафа с Хлоей осенили себя колесным знамением, а Диор холодно смотрел в ответ.

– Прошел слушок, будто б ты мертв, Лев.

– Не вышло.

– Куда едете?

– К реке Вольта.

– На север? – Мужчина выгнул бровь. – Да там же ж нет ниче, токмо развалины да порченые, Угодник. А на западе и того хужее. Мы вот из Валестунна идем, для него надежды нет. Когда пал замок, порченые слетелись туды, как мухи на говно.

– Порченые… А есть владыка крови, который их ведет?

– Нет. То местные, оборванцы. Владыки Дивок нынче на запад поглядывают, двинули на Дун-Мэргенн. Но ты ж сам знаешь, каково энто: нежить сволочная и без водителя по округе шастает, в стаи сбивается. Их там десятки. Кого убьют – почитай, сам восстанет мертвяком гнилым. Лучше уж двигать на юг, пока морозы не врезали. Грят, там лучшее.

– Слегка, – кивнул я. – Только в сторону заката далеко не забредайте. Все, что к западу от Суль-Адаира, нынче под Честейнами.

– Благая Дева-Матерь, – прошептал он.

– Темные деньки, – кивнул я. – А ночи еще темнее.

– Но все же ж, раз Черный Лев снова на коне, все наладится. – Лахлунн просиял и хлопнул меня по плечу. – Знаешь, я тот день в Трюрбале по сию пору вспоминаю. Самый славный день в моей жизни. Ты там был словно длань Вседержителя. Голый по пояс, весь в крови… Прям как в старых легендах. Серебро все поле брани озаряло. Я охренел знатно. – Он покачал головой; глаза у него так и сияли. – Я потом младшенького в твою честь назвал: Габриэль.

– Это честь для меня, mon ami. – Я улыбнулся, приложив ладонь к сердцу. – И где же молодой ле…

Я не договорил, видя, что мужчина понурил голову, а девочка смотрела на меня со слезами на глазах. И эту историю я тоже хорошо знал. Не дыша, я пожал Лахлунну руку и похлопал его по плечу, хотя делу это, сука, не помогло бы.

– Безопасной дороги, а Кинн.

– Езжай с Богом, Угодник.

Мы провожали толпу, несущую за спиной скарб – остатки прежней жизни – и бредущую на свет, который уже готов был погаснуть. Я посмотрел на Диора, кривясь от презрения к его тщетным надеждам: эту тьму не окончила бы никакая волшебная серебряная пуля, божественное пророчество или, сука, священная чаша. Здесь и сейчас окружало нас, и оно же станет вечным будущим. И если бы я этого сопляка не выбрал на роль наживки для Дантона, то надавал бы ногой по роже так, что он потом срал бы зубами.

– Все еще хочешь ехать на север, mon amie? – спросил я у Хлои.

– Один капитан, Габи. – Она посмотрела мне в глаза. – Один курс.

Я кивнул и глянул на сгущающуюся впереди мглу.

– Как угодно.

– Буря настигла нас, как удар молота, двумя дня позднее. С севера с воплем налетел ветер, снежные хлопья секли, будто ножи, и я отчасти надеялся, что Лахлунн и Эшлинг а Кинн успели найти теплое местечко, где преклонить голову, но вообще, конечно же, и сам боялся околеть.

Габриэль потянулся к бутылке, чтобы заново наполнить бокал, и взглянул на Жан-Франсуа.

– Ты хоть помнишь, каково это – мерзнуть, а, холоднокровка?

Вампир немного помолчал. На фарфоровом лбу у него залегла крохотная морщинка.

– Я так понимаю, это очередная твоя неудачная попытка сострить, Угодник? Возможно, тебе лучше держаться шуточек про проституток. С ними ты хотя бы на своем поле.

– Я говорю о настоящем холоде, – сказал Габриэль. – Не о том, что в могиле, а о том, что загоняет тебя в нее. Когда не гнутся онемевшие пальцы, когда обручальное кольцо – как ледышка, и больно дышать. Вот о каком холоде речь.

Историк склонил голову набок и погладил бледными пальцами эмблему Честейнов, процитировав девиз клана:

– Беды червей волков не заботят.

Габриэль сделал большой глоток вина.