Вернувшись в лощину, я застал Хлою и Рафу за ожесточенным спором у костра. Хлоя запустила пальцы в непослушные кудри, нимбом окружавшие ее голову. Сирша все еще пропадала где-то в лесу, а Беллами бренчал на лютне – которую поспешно спрятал, едва заслышав мои сердитые шаги. Диор дулся, накрывшись меховой накидкой, и дымил сигариллой. В его взгляде читалась именно та ненависть, с которой мальчишка четырнадцати лет смотрит на мужика, застигшего его врасплох и не давшего выпустить змея порезвиться.

– Сан-Мишон по пути, Рафа, – говорила Хлоя. – Там мы и найдем ответы.

– В этом-то я не сомневаюсь, – ответил священник, помешивая суп в котелке. – Просто до Сан-Мишона больше тысячи миль, а Сан-Гийом куда ближе.

– Сан-Гийом – винокурня, Рафа, – со вздохом напомнила Хлоя. – А Сан-Мишон – крепость. Когда Вечный Король пронесся по Нордлунду, ему хватило одного взгляда на его столпы, чтобы счесть за лучшее просто обогнуть их. Там-то мы и положим конец мертводню.

– Для пути в тысячу миль нам потребуется пополнить припасы. Не снег же нам есть, Хлоя.

– Добрый отче говорит весьма по делу, сестра. – сказал Беллами.

– Придется сделать крюк в несколько недель, – напомнила Хлоя.

– Добрая сестра говорит весьма по делу, отче. – Беллами кивнул.

– Опять эта сраная картошка? – сердито спросил я, заглядывая в суп Рафы.

– Oui, шевалье, – кивнул Рафа. – Мое коронное блюдо.

– Кто бы сомневался.

– А ты что скажешь, Габи? – спросила Хлоя.

Налив себе плошку дымящегося варева, я посмотрел на нее, затем на старика. Правду сказать, мне похер было, в какую сторону они направятся – и так и этак мальчишка послужит приманкой для Дантона.

– Скажу, что лучший способ посадить корабль на рифы – это поставить у руля сразу двух капитанов. Придется одному из вас править, а другому заткнуться пробкой.

Хлоя выпятила челюсть и смерила Рафу взглядом.

– Значит, в Сан-Мишон.

Старик поправил очки на носу и поскреб седую щетину на черепе.

– Как угодно, добрая сестра.

– Согласие! – воскликнул Беллами. – Ура!

– Бушетт, сука, заткнись! – зарычал я на него.

Мы оседлали лошадей, и Сирша повела нас через мглу. Снова повалил снег; протаскавшись по лесам еще два дня, мы наконец вышли на раскисшую северную дорогу, что извилисто вела в Оссвей. Кругом раскинулись грязные, заросшие грибами холмы, на которых некогда зеленели луга. Впереди пятном маячила еще одна мертвая роща. У перекрестка нам попалась обсиженная воронами клетка на столбе: она поскрипывала на кусачем ветру, а на ржавеющем металле было выведено слово «ведьма». Рафа с Хлоей осенили себя колесным знамением, а Диор посмотрел на клетку, крепко стиснув зубы.

Внутри лежали останки старухи.

Любой, кто сумеет интересно рассказать о том, как отряд целыми милями молча тащится по дороге, – рассказчик получше моего. Сирша с Фебой зашли вперед, разведывая путь. Остальные ехали, сгорбившись в седлах. Рафа щурился на потрепанный томик Писания, теребя в пальцах знак колеса. Я таращился в свою старую карту, Беллами дрочил свой деревянный хер, а Диор болтал с ним о том и этом. Погода была просто отвратительной, но перед отъездом из развалин охотничьей хижины я успел растолочь кровь птенца. Так что бандольер у меня был нагружен десятком доз первосортного санктуса, и я радовался, как свинья в дерьме.

Беженцы попались нам через пять дней.

Сперва мы увидели бредущую навстречу жалкую горстку, но потом я разглядел сквозь снегопад целую колонну. Их были сотни: они тащили ручные тележки, нагруженные остатками покинутой жизни, и несли за спинами маленьких детей. Я даже заметил среди них уставшего от жизни ослика – печального и отощавшего. Колонна прошла мимо, молча, – и даже когда отец Рафа окликнул их, они продолжали брести по щиколотку в грязном снегу, точно призраки.

– Твою Богу душу мать… – прошептал Диор.

– Не богохульствуй, Диор, – тихо упрекнула его Хлоя.

– Откуда их столько?

– Это оссийцы, – ответил я, кивнув на килты. – Далеко на западе отсюда есть деревня под названием Валестунн. На север есть деревня покрупнее, Винфэл…

– Габриэль де Леон?

Услышав свое имя, я удивленно моргнул и стал озираться в поисках окликнувшего меня. И там, среди беженцев, разглядел замызганного человека лет тридцати, у которого на плечах сидела светловолосая девочка. Он был высок, сед, а из-за грязи на лице на меня смотрели ярко-голубые глаза.

– Мученики и Дева-Матерь, энто ж ты!

Пока я хмурился, пытаясь вспомнить лицо этого человека, он двинулся ко мне и протянул ладонь. Сдвинув треуголку на затылок, я соскользнул с седла в снег и пожал ему предплечье. Рука у него была – кожа да кости, а вот пожатие оказалось стальным.

– Ты меня уж не упомнишь, – сказал он. – Но мы вместе бились под Трюрбале. Я был молотобойцем в отряде леди а Кинн в тот день, когда ты освободил…

– Лахлунн, – вспомнил я, щелкнув пальцами. – Лахлунн а Кинн.

– Точно ж! – Он удивленно моргнул и глянул на девочку, сидевшую у него на плечах. – Видала, кроха? Сам Черный Лев припомнил твого старого папку!