Улыбка мальчишки сделалась кислой, но он подчинился и отправился искать хворост близ развалин. Хлоя следила за ним, что твоя орлица – за птенцом.

– Не отходи далеко, Диор.

Я бродил среди деревьев, краем глаза поглядывая на рубаку. Снаряжение Сирши впечатляло: тяжелые сапоги и брюки с красивым тиснением в виде когтистых рук; точно такое же украшало и ее щит. Но секира у нее коленях была просто шедевром: оба ее лезвия покрывала потрясающая гравировка, вечноузлы. И если я не ошибался, топорище вытесали из чистого любоцвета.

– Доброта, говоришь?

Она холодно посмотрела на меня, почесывая львице за ухом.

– Энто чтоб…

– Убивать ею людей. Очень умно. Знаешь, один человек сказал мне, что если ты даешь клинку имя, то, значит, просто мечтаешь прославить свое.

– Слова мужа, Угодник. – Сирша потянула носом и поглядела на сломанный меч у моего бедра. – Ты потому ее кличешь Пьющей Пепел?

– Я этому мечу имени не давал, девочка. Оно уже было у него.

– Так и у меня оно есть. Буду те благодарна, если станешь звать меня по имени, и чтоб никаких «девочек».

– Пьющая Пепел, – проворковал Беллами, возвращаясь от лошадей. – Вот уж не думал, что увижу ее воочию. В Августине все еще слагают песни о тебе и о ней, шевалье. Черный Лев и его кровавый клинок. – Он сдвинул шапочку на затылок и лихо улыбнулся. – Боже правый, что за рассказы я слышал…

– Чего ж ты этакого слыхал? – спросила Сирша.

– Я уж думал, ты не спросишь! – Беллами присел у костровой ямы и снял со спины лютню. – Однако нет историй слаще песни, мадемуазель Сирша. Итак, готовьтесь! Эту я услышал при дворе лэрды а Мэргенн. Называется она «Битва при Бах-Ши…»

– Не смей, сука, – рассердился я. – Хочешь принести пользу, певун, собери еще дров. Иначе найду твоей лютне верное применение, сожгу ее.

Юный Беллами улыбнулся мне как ни в чем не бывало.

– Тогда после ужина?

У отца Рафы нашлось в избытке припасов, и он повесил котелок на огонь, помешивая в нем суп. Я бы назвал аромат блюда вкусным, если бы мои мысли не занимал голод иного рода. Из седельных сумок я достал небольшой походный цех и поставил чугунное приспособление поближе к огню – разогреваться. Рафа и Беллами восхищенно следили за тем, как я наполняю соленой водой внешнюю сферу. Дрожащими руками я достал из-за пазухи фиал, до краев наполненный чудесной ярко-красной кровью.

– Что это? – спросил сидевший по другую сторону костра Диор.

– Все, что осталось от дочери Дантона Восса, – ответил я.

Слил кровь во внутреннюю камеру цеха и подкрутил клапан давления. Через несколько часов она высохнет, и только тогда ее можно будет смешивать с остальными компонентами, поэтому я достал трубку и насыпал в чашечку мизерную дозу из скудеющих запасов санктуса. Просто чтобы заглушить жажду, пока готовится свежая партия.

– Кровь, – сообразил мальчишка. – Ты, как они, употребляешь кровь.

Зажав губами мундштук трубки, я чиркнул огнивом.

– Я – совсем не они, мальчик.

– Угодники-среброносцы – хорошие люди, Диор, – сказала Хлоя, плотнее кутая мальчишку в меха. – Рождаются от отцов-вампиров, но бьются на стороне света. Санктус – святое причастие, оно помогает сдерживать нечестивую жажду. Габриэль – праведный воин Господа.

Я вдохнул, наполнив легкие дымом, и глаза у мальчишки расширились, когда мои налились багрянцем. Качество крови было паршивым, но жажда покинула мое нутро, а ночь вдруг озарилась и расцвела: все стало четче, как удары мечом, мягче, будто лепестки, и глубже, словно сон.

Отец Рафа осенил себя колесным знамением, Сирша следила за мной с любопытством, Беллами не сводил глаз с Пьющей Пепел, извлекая из лютни аккорды. А я вдыхал красный-красный дым.

– И давно эти инквизиторы за тобой гоняются, Хлоя?

Сестра взглянула мне в глаза. Убрала с лица витую прядку и осмотрела сидящих вокруг костра. Ясно же было: они что-то утаивают. Мы с ней давно не виделись, но нас связывала общая история, и потому мне стало чуточку больно, ведь она мне больше не доверяет.

– Месяца два. От самого Лашаама.

– А что случилось в Лашааме?

– Неча те о том знать, Угодник, – сердито проговорила Сирша и почесала львице под ошейником. Зверюга раскатисто замурчала.

– Я что вам, гриб затраханный? Это же вы, народ, пригласили меня на этот танец, так что если думаете и дальше держать меня в неведении и кормить херней…

– Я не спрашивала тя о цвете неба, Угодник. Не я звала тя, а сестра. Собрался топать с нами до самой Вольты и покромсать энтим мечом козла, что пытается сцапать нас? Лады. Но мы те сказали все, че те знать надо.

Беллами смущенно откашлялся. Я бросил рассерженный взгляд на Хлою, но та молчала. От трепки ее спас отец Рафа – постучав поварешкой по дымящемуся котелку, он сказал: «Суп готов».