Я пристегиваюсь на пассажирском сиденье и кладу себе на колени завернутую в полотенце коробочку с украшением, затем смотрю прямо перед собой, пока мы едем обратно по трассе. Время от времени я не могу удержаться и все-таки бросаю взгляд в сторону. Мышцы под его предплечьем перекатываются каждый раз, когда он крутит руль, а большой палец отбивает по нему ритм, которого я не слышу. У кого-то другого это выглядело бы как нервный тик, но я почти уверена, что у Бенито Бернади не бывает нервов.

Мой взгляд скользит выше, и я замечаю наколотый рисунок на груди сквозь расстегнутые петли рубашки. Поднимаюсь еще чуть выше и задерживаюсь на его челюсти. Она такая четкая, резкая, с идеальными углами, и время от времени подергивается в такт с движением его пальца по рулю. С этой стороны я не вижу его шрама, но остальная часть лица остается нетронутой и пугающе красивой. Его глаза сверкают бронзой под неприлично густыми, идеальными ресницами, а темные волосы, коротко подстриженные на затылке и чуть длиннее сверху, придают ему напряженный, властный вид.

— Что это? — его голос заставляет меня вздрогнуть.

Я прослеживаю за его взглядом, направленным на сверток у меня на коленях, и осторожно разворачиваю полотенце. Освободив коробку, я поднимаю ее и внимательно осматриваю со всех сторон, надеясь, что она не получила вмятин, когда я резко тормозила.

— Шкатулка для украшений.

— Выглядит особенной, — снова бросает он взгляд на нее, прежде чем вернуться к дороге.

— Так и есть. Она принадлежала моей маме. Я всегда хотела ее, но никогда ей не говорила, и она отдала ее Трилби.

Бернади молчит, и я не чувствую с его стороны ни капли осуждения, поэтому решаю продолжить.

— Я не могла просить ее. Не после всего, что она пережила.

Когда машина сбавляет скорость, а ветер за окном стихает, я начинаю слышать дыхание Бернади. Оно успокаивает, и я цепляюсь за каждый вдох, который долетает до меня.

— Тогда почему теперь она у тебя? — тихо спрашивает Бернади.

— Трилби отдала ее мне сегодня утром. Думаю, она решила, что ей больше не нужны все эти вещи. Теперь, когда у нее есть Кристиано и впереди целая жизнь, на которую она может смотреть с надеждой. И она знала, как много значит для меня эта шкатулка. Именно она и вдохновила меня начать танцевать.

Он на мгновение поворачивает ко мне голову.

— Тебя вдохновила коробка?

Я уже собираюсь высказаться, но тут понимаю, что он ведь даже не знает, что внутри. Поэтому я приподнимаю крышку и завожу ручку сзади. Машину наполняет музыка, и я смотрю, как маленькая балерина крутится на своей подставке, а бриллианты сверкают в солнечном свете.

— А. Теперь понятно.

Я даю балерине закончить танец, потом закрываю крышку.

— А у тебя? Есть что-то сентиментальное, что осталось с детства?

Легкая улыбка исчезает с его лица, и челюсть резко напрягается. Несколько секунд он молчит, и я поворачиваюсь обратно, глядя вперед. Не знаю почему, но каждый раз, когда попадаю в неловкую ситуацию, мне обязательно нужно отпустить шуточку. Такая вот у меня хреновая черта характера.

— Ты, наверное, уже не помнишь. То есть, это же было десятилетия назад.

К моему разочарованию, он даже не удостаивает это ироничной улыбкой.

Машину окутывает тишина, и мне становится не по себе, словно кожа начинает зудеть от неловкости. Я терпеть не могу долгие паузы. Обычно я заполняю их саркастичной чепухой, но эту ничем не получается заполнить.

Я пытаюсь снова:

— Или... может, что-нибудь сентиментальное, но уже из современной эпохи?

Он сжимает зубы и съезжает с шоссе. До моего дома остается недалеко, но я не хочу, чтобы разговор закончился именно так. Все кажется незаконченным, как будто, стоит ему уйти, и он больше никогда не захочет со мной разговаривать.

Я напоминаю себе, что это было бы даже хорошо. Потому что я же ненавижу его, правда?

— Я не верю в сентиментальность, — наконец говорит он.

Я открываю рот, чтобы оспорить его слова, но вижу, как напряглась его челюсть, и тут же прикусываю свой язык. Почему кто-то может не верить в сентиментальность? Может быть, если ему самому никогда не дарили ничего, что стоило бы хранить и ценить? Мысль о том, что у Бернади, возможно, не было такого опыта, пробирает меня до самых костей, и это ошарашивает. Я всегда была эмпатом, но еще ни разу не чувствовала чью-то боль так глубоко, как свою собственную.

Что-то совершенно неразумное, но упрямое подталкивает меня копнуть глубже.

— Тебе что, родители никогда не дарили ничего значимого?

Он резко ввинчивает машину в поворот.

— У меня нет родителей.

Я вижу, как наш подъезд стремительно приближается, и Бернади давит на газ.

У меня челюсть отвисает от изумления.

— Тогда кто тебя воспитывал?

Шины с визгом бьются о бордюр, и Бернади резко тормозит и глушит двигатель. Когда он поворачивается ко мне, он выглядит так, будто смертельно устал.