Мы поднимаемся по ступенькам, и я спрашиваю, можно ли воспользоваться ее ванной. Я все еще чувствую на груди сперму Бенито и хочу поскорее смыть ее с себя. Когда я возвращаюсь, Пейдж тут же вручает мне маргариту, такую крепкую, что она обжигает мне горло. Но после такого дня мне плевать. Я делаю огромный глоток и с наслаждением чувствую, как цитрусовая острота разъедает мне пищевод.

— Я мечтала об этом дне, между прочим. — Она ведет меня к своему шкафу.

— В смысле? — Легкая пелена в голове приятно расслабляет, и я начинаю рассматривать ее квартиру. Все вокруг будто сошло со съемочной площадки Мулен Руж. Куда ни глянь, везде пестрые перьевые бра, расшитые пайетками пиджаки, небрежно брошенные на бархатные кресла с пуговичной стяжкой.

— Обожаю весь этот твой вайб в духе Уэнсдэй, но я бы убила за шанс одеть тебя во что-нибудь цветное.

Я следую за ней в спальню, и первое, что бросается в глаза, помимо импровизированной кровати с четырьмя столбами, украшенными винтажными кружевными накидками от пианино, — это потрясающий туалетный столик в стиле пятидесятых: весь в кремово-золотых тонах, с зеркалом в обрамлении лампочек. Он уставлен огромными винтажными стеклянными банками, полными золотистых духов и облачных ватных шариков.

Здесь не убрано, и именно это мне нравится. Все небрежное, живое, пропитанное душой. Под высоким потолком натянуты бельевые веревки, пересекающиеся крест-накрест, усыпанные кружевным нижним бельем и воздушными шифоновыми пеньюарами. Она замечает, что я уставилась, и склоняет голову набок:

— Я танцую бурлеск, — пожимает плечами. — Чтобы платить за квартиру.

Все, что я могу выдохнуть:

— Вау.

Потому что ни за что на свете Аллегра или Папа не позволили бы мне даже зайти в бурлеск-клуб, не то чтобы выйти на сцену.

— Я даже немного завидую.

Она расплывается в широкой улыбке и хватает рукой дверную ручку:

— Если ты этому завидуешь, подожди, пока не увидишь вот это…

С истинным драматизмом она распахивает двойные двери, за которыми прячется, пожалуй, единственный достойный эпитет — шкаф мечты.

— Выбирай что хочешь, — весело говорит она и вприпрыжку проходит мимо меня, чтобы снова наполнить бокалы. Я уставилась на тот, который она только что забрала у меня. Даже не заметила, когда его опустошила.

Я медленно провожу пальцами по вешалкам, разглядывая каждую вещь, и вдруг нахожу идеальный наряд.

Это короткое сатиновое платье-пеньюар цвета полуночного неба, чуть приталенное под грудью и расклешенное к подолу, чуть выше колена. Юбка чем-то утяжелена, а край отделан перьями. Никогда раньше я не видела ничего подобного, но оттенок чуть темнее цвета моих глаз.

— Я бы тоже выбрала его для тебя, — говорит Пейдж, появляясь с полным бокалом. — Очень хочу увидеть, как оно будет на тебе смотреться.

Я делаю долгий глоток маргариты, потом ставлю бокал на туалетный столик. Раздеваюсь до белья и влезаю в платье. Оно садится идеально, как влитое.

— Вау, — говорит Пейдж, поворачивая меня лицом к зеркалу. — Ты выглядишь потрясающе. А я ведь даже не приступила к волосам и макияжу.

Я и не ожидала, что она действительно возьмется за мои волосы и макияж, но ничего не говорю, у меня просто нет слов. В этом платье мои ноги кажутся бесконечными.

Обычно мне неловко из-за того, какая у меня бледная кожа, но сейчас этот наряд словно подчеркивает и прославляет мой фарфоровый, почти с голубым отливом оттенок.

— Ты точно уверена, что я могу это надеть?

— Надеть? Да ты можешь его забрать. Теперь, когда я увидела, как оно сидит на тебе, я уже никогда не смогу носить его с таким эффектом. Оно как будто было создано для тебя, Тесс.

— Я не могу это взять, — говорю я.

Она смеется:

— Уже взяла. Так что садись. Меньшее, что ты можешь сделать в обмен на это платье — позволить мне навести марафет.

Я прикусываю губу и бросаю на нее взгляд в зеркале туалетного столика. Обычно я вообще не крашусь, максимум, собираю волосы в хвост, так что сама идея преображения немного выбивает меня из колеи.

— Ты выглядишь так, будто тебя сейчас стошнит, — смеется она. — Не переживай, я знаю, что делаю.

Спустя полчаса я уже даже не пытаюсь поднять челюсть со столешницы. Да и к черту стыд, Пейдж и правда знает свое дело. Она приподняла волосы у корней и завила кончики, чтобы прическа упруго подпрыгивала при каждом движении головы. Намазала меня всевозможными кремами, так что кожа выглядит сияющей и светлой, а макияж наложила настолько искусно, что будто бы его и нет вовсе, но лицо безупречно, ресницы длинные и густые, губы пухлые и блестящие.

Я с трудом отрываю взгляд от отражения и поднимаю глаза на нее:

— Можно я тебя оставлю себе?

Она обнимает меня сзади за шею и слегка прижимается, аккуратно, чтобы не смазать и не взъерошить свое творение:

— А я уж думала, ты никогда не предложишь.