— Эм… да. Держи. — Он не отводит от меня взгляда, передавая простую белую чашку. Я успеваю подставить ее под носик как раз вовремя. Трубка выплевывает несколько пузырей, а затем ровная струя темной жидкости начинает заполнять комнату ароматом свежего бразильского кофе. Мы оба смотрим на машину, пока чашка не наполняется доверху, после чего Бернади протягивает ее мне. Я отмахиваюсь.

— Я не пью кофеин после полудня.

Его челюсть сжимается. Он откидывается на короткую столешницу, обхватывает чашку рукой и смотрит на меня, чуть приподняв бровь.

— Когда в последний раз тебе приходилось готовить себе кофе? — спрашиваю я, с трудом сдерживая ухмылку.

— Около четырех лет назад, прямо перед тем, как я нанял домработницу.

— Так где же твоя домработница сейчас?

— Я дал ей пару недель отдыха. Это место слишком маленькое, чтобы оправдывать наличие помощи.

Я сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза.

— Как благородно с твоей стороны.

Я отступаю назад, пока не чувствую спиной стену, и теперь мы стоим друг напротив друга, между нами около двух метров.

— Так кто сжег твой дом?

Его взгляд пронзает меня, пока он делает глоток обжигающе горячего кофе. Он даже не моргает.

— Я не знаю конкретного человека.

— Это как-то связано с той кровью, которую ты отмывал с рук прошлой ночью?

Его взгляд сужается, и я чувствую, что сейчас я, единственное, на чем он сфокусирован.

— Что ты знаешь об этом? — Его слова звучат как обвинение, но произносит он их мягко.

— Я видела тебя, — говорю я, сглатывая. — Через щель в двери.

Его взгляд опускается на чашку в руке, давая мне короткую передышку от тяжести его внимания.

— Похоже, это твоя привычка, — произносит он, а потом медленно поднимает веки, и мне кажется, что я задыхаюсь под этим взглядом.

Я пытаюсь понять, куда делось мое дыхание.

— Что именно?

— Подглядывать за людьми через щели в дверях.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Прошлая ночь была не первым разом, когда ты смотрела на меня через щель в двери, верно?

Мое сердце начинает биться неровно, когда в памяти вспыхивает образ: он стоит в столовой дома Федерико. Он помнит?

— Нет, — шепчу я.

Он смотрит на меня так пристально, что моя кожа начинает гореть так сильно, что я вынуждена отвернуться.

— Советую тебе в следующий раз, когда увидишь меня через щель в двери… — Он ждет, пока я снова подниму на него глаза. — Просто пройти мимо.

Я вдыхаю воздух, словно после долгого погружения.

— Почему?

— Потому что я могу начать думать, что ты чего-то хочешь.

Я моргаю, а его челюсть сжимается. Моя грудь тяжело поднимается и опускается, и мне приходится приложить усилие, чтобы оттолкнуться от стены.

— Думаю, мне лучше уйти.

— Внизу на улице ждет машина. Я скажу, чтобы тебя отвезли домой.

— В этом нет нужды… — начинаю я, но в его глазах вспыхивает такой огонь, что слова застревают в горле.

Он ставит чашку на столешницу, а я бросаю последний взгляд на это место.

— Как думаешь, сколько ты будешь здесь жить? — спрашиваю я, пытаясь хоть немного снизить накал воздуха между нами.

— Столько, сколько потребуется, чтобы отстроить дом.

— Значит, надолго, — бормочу я, направляясь к двери.

За спиной я слышу его усмешку.

— Возможно.

— Ну, ты же знаешь, что тебе теперь придется сделать? — говорю я с легкой интонацией. Его обнаженная рука скользит мимо, и толстые, покрытые татуировками пальцы обхватывают дверную ручку.

Его голос скользит по моей шее, теплый и хриплый, словно прикосновение.

— И что же?

Дверь открывается, и я выхожу на лестницу, бодро бросая:

— Терпи и не ной.

Я почти слышу, как у него взлетают брови, хотя не могу их видеть. Оборачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как его ответ срывается с губ.

— Ты такая дерзкая.

Что-то теплое и жидкое растекается по моему телу от макушки до самых пальцев ног, и я легко спрыгиваю по оставшимся ступеням.

Когда я бросаю взгляд через плечо, он стоит в дверном проеме, чуть наклонившись, чтобы его рост поместился в проем. Его руки засунуты в карманы, а на лице застывшее выражение, которое я не могу прочитать. Все, что я вижу, это нахмуренные брови, темные глаза под тяжелыми веками и нижняя губа, зажатая между зубами.

Я дарю ему последнюю, робкую улыбку и выхожу на улицу. Как и ожидалось, внизу ждет черная машина, ее фары заливают тротуар светом. Пока я иду к ней, его слова звучат у меня в голове снова и снова.

Они должны были прозвучать снисходительно, неуважительно… Даже грубо. Они могли намекать на то, что я веду себя по-детски, будто ребенок. Эти слова должны были отбросить меня обратно в то время, когда умерла мама, и меня вдруг начали воспринимать как младенца семьи, от чего я с тех пор так усердно пыталась избавиться.

Он назвал меня единственным словом, которое я обычно ненавидела бы больше всего на свете.

Ты такая дерзкая.

Но он сказал это с улыбкой. И мне это понравилось.