Потом ее руки опустились по бокам, и верх бикини соскользнул на пол.

— Вот это, Бернади, и есть «почти голая».

Мой взгляд, неуправляемо, упал на ее голую грудь. Они были идеальны. Прекрасные, умещающиеся в ладонях, округлые холмы фарфоровой плоти с розовыми кружочками вокруг острых, как алмазы, сосков. Мой член напрягся, и мне было плевать. Я облизнул губы и сглотнул, не в силах оторвать глаз. Мои руки ныли от желания сжать ее грудь, а рот пересох от одной лишь мысли о том, чтобы взять в рот эти завораживающие вершины. Голова закружилась от этого образа.

— И…

Я направил взгляд обратно к ее глазам и увидел, как она смотрит на меня. Каждый выдох слегка шевелил пряди волос, упавшие ей на лицо. Она стояла на ступеньке вызывающе, но ее взгляд стал мягче, и именно это сделало ее следующие слова особенно болезненными.

— …ты не имеешь права говорить мне, что я могу или не могу носить. Я могу надевать все, что захочу. Даже «почти ничего».

Она медленно развернулась и ушла обратно на террасу, ее стройные бедра плавно покачивались. Я оказался прав насчет ее задницы. Этот кусочек ткани буквально исчезал между ее ягодиц.

Я не мог ничего сделать, кроме как стоять и смотреть ей вслед, надеясь, что та лава, которая закипает у меня внутри, остынет, прежде чем я разнесу это ебаное место к черту.

Контесса

Я откинулась на шезлонг, чувствуя, как бешено колотится мое сердце. Адреналин бушевал в моих венах, в моих костях. Я не могла поверить, что только что сказала Бернади такое. Я не могла поверить, что только что сняла верх бикини прямо перед ним. Если бы Кристиано увидел, что я это делаю, он бы, наверное, изгнал меня из дома. Меня заклеймили бы как шлюху, особенно когда все узнают, что я не та девственница, какой они привыкли меня считать.

После пяти лет, когда за мной следили, словно за ребенком под стеклянным колпаком, твердили, что мне нельзя одно, нельзя другое, и таскали повсюду с сопровождающими, у меня выработалась почти аллергия на то, чтобы кто-то указывал мне, что делать. Да, я позволяю себе быть чуть мягче с папой и Аллегрой, но больше не с сестрами, не с учителями в разумных пределах и уж точно не с консильери мафиозных боссов, которые почему-то решили, что владеют мной. И пусть прошла уже неделя, унижение от того, как Фед меня отверг, все еще жгло изнутри, и, раз уж его здесь нет, чтобы принять на себя всю мою пропитанную стыдом ярость, достанется Бернади.

Солнце справа внезапно скрылось, и я подняла взгляд как раз в тот момент, когда на мой живот упали мягкое полотенце и мои часы Cartier.

Бернади стоял надо мной, сжатые в кулаки руки, лицо мрачное, как гроза.

— В чем твоя проблема? — рявкнул он.

Сердце ухнуло к самому горлу. Я думала, что сказала последнее слово или, по крайней мере, шокировала его достаточно, чтобы он держался от меня подальше какое-то время. Я точно не ожидала, что он пойдет за мной на террасу.

Я уже собиралась сорвать с себя полотенце, когда его голос вдруг потеплел:

— Оставь… Пока мы разговариваем.

Я поняла, что он не хочет, чтобы его отвлекала моя обнаженная грудь, и ощутила, как щеки вспыхнули. Но вот так просто я не сдамся.

— Ты, — выплюнула я, чувствуя, как неуправляемая струна злости поднимается по горлу. — Ты моя проблема.

— Отлично. — Он поднял руки. — Носи что угодно, черт возьми. Посмотрим, что Кристиано на это скажет.

— Дело не в одежде. — Я отвернулась и уставилась на воду в бассейне, тяжело дыша и ощущая, как в груди поднимается прилив сдерживаемой ярости.

— Я не уйду из офиса, — предупредил он.

— Мне плевать на твой чертов офис. — Мой голос стал тонким, как лезвие. Он этого добился. Этот мужчина сумел так меня довести, что я больше не могу держать правду внутри. Он должен знать, почему я его ненавижу. И тогда, возможно, он отъебется от меня раз и навсегда.

— Тогда в чем дело, Кастеллано? Потому что я больше не могу выносить твои истерики. — Он выплюнул эту чертову букву «и», и это стало последней каплей.

Я взметнулась на ноги, и полотенце упало на пол.

— Хочешь знать, в чем моя проблема? Я потеряла свою девственность из-за тебя! — выкрикнула я.

Он отступил назад, и его мощные ноги с таким ударом задели шезлонг, что тот полетел через всю террасу.

Его глаза медленно потемнели, и он выдохнул низким, сдержанным рыком:

— Что?

Я сделала шаг к нему, стиснув зубы.

— Ты уничтожил Фалькони, — прошипела я сквозь сжатую челюсть. — Ты их разнес…

— И какое, блядь, отношение твоя девственность имеет к Фалькони?

— Они увезли своего сына на другой конец Америки. — Я сделала еще шаг вперед, но он не отступил ни на миллиметр, только стал казаться еще более непоколебимым. — Он был моим лучшим другом, а ты заставил его уехать.