Как, черт возьми, отличить реальность от иллюзий?

И все же доказательства прямо передо мной – все эти порнографические сцены нас двоих. Мне трудно поверить, что он изобразил все это и при этом не перешел к действиям при первой же возможности – особенно когда я не могла возразить.

На меня накатывает тошнота.

Когда у него вообще нашлось время все это рисовать?

После ночи в хижине прошло чуть больше недели. Как он успел нарисовать столько непристойных образов?

Вопросам нет конца.

Но факт остается фактом.

Калеб Хейл пугает меня.

Но несмотря на то что его темная сторона наводит на меня ужас, я не могу спустить ему все это с рук. Пусть не думает, что может творить со мной все, что захочет. Тем более сейчас, когда я живу в его доме.

Не хочу даже думать о том, что он может сделать ночью, пока я сплю…

От этой мысли по спине пробегают мурашки. И даже запертая дверь его наверняка не остановит – он найдет способ проникнуть внутрь.

В конце концов, это его дом.

А я… беззащитна.

Сглотнув подступившую к горлу тошноту, я хватаю самую ужасную картину – ту, где он прижимает меня к кровати, обхватив рукой за горло, и вводит свой член.

Держа свечу в другой руке, я выхожу из студии, полная решимости высказать Калебу все, прежде чем он избавится от улик.

Лицо у меня напряжено, а страх переполняет все мое существо.

Я это так просто не оставлю. Не позволю ему продолжать, ведь он создаст еще больше мерзких картин.

Если только…

Добравшись до его спальни, стучу в дверь металлическим подсвечником.

Жду ответа с нарастающей внутри тревогой и удивляюсь тому, что ничего не слышу – даже в ночной тишине. Наклоняюсь и прижимаюсь ухом к двери.

Все еще ничего.

Никакого движения.

Снова стучу, на этот раз громче, и прислушиваюсь к любому звуку.

Но в ответ опять тишина.

Лишь после третьего удара дверь внезапно открывается.

Я отскакиваю, и перед моими широко раскрытыми глазами появляется обнаженный по пояс Калеб.

На нем свободные брюки, низко сидящие на бедрах. Его волосы растрепаны, будто он только что встал с постели, хотя я не слышала ничего похожего на шелест простыней.

И все же мой пульс учащается, когда взгляд невольно скользит по его голой груди, рельефным мышцам и V-образной линии, уходящей вниз прямо к…

Я чувствую, как вспыхивают щеки румянцем, внезапно поднимаю глаза и обнаруживаю, что Калеб с удивлением наблюдает за мной. Но я быстро беру себя в руки и мысленно напоминаю себе, зачем пришла сюда, – явно не для того, чтобы пялиться на его голый торс.

Процедив сквозь зубы ругательство, от которого монахини попадали бы в обморок, я пихаю картину ему в грудь так, что чуть не влепляю холстом пощечину.

– Это что такое? – спрашиваю я со всей уверенностью, на которую сейчас способна, пригвождая его к месту пристальным взглядом и давая понять, что я не шучу и в этот раз ему не удастся уйти от ответа.

– А что это? – задумчиво отзывается Калеб, и в его голосе слышится то же веселье, которое искрится в глазах, что еще больше раздражает меня.

– Да, что это такое, Калеб? – повторяю я, заставляя его взглянуть на картину.

– Картина? – Он приподнимает брови с таким невинным видом, что я едва сдерживаюсь, чтобы не запыхтеть от ярости. Он такой вредный. Но симпатичный. Как, черт возьми, такой красавец может оказаться извращенцем?

Его улыбка становится шире.

– Пожалуйста, родная, говори конкретнее. – Он томно растягивает слова, опираясь рукой о дверной косяк. Каким-то образом от этой позы его мышцы выпирают еще больше, а проступившие вены на руках выглядят необъяснимо… завораживающе.

Я с трудом отрываю взгляд от его тела и смотрю ему в глаза, изо всех сил стараясь сохранять невозмутимое выражение лица, чтобы он не заметил моего волнения.

– Я нашла твои картины. Знаю, что ты… – я сглатываю, – что ты… – Продолжаю заикаться, не в силах подобрать слова или набраться смелости, чтобы произнести их вслух.

– Я что? – Калеб вопросительно выгибает бровь и наклоняется ко мне всем телом.

– Что ты рисовал меня обнаженной, – выпаливаю я, и мое лицо тут же вспыхивает. – Я знала, что с тобой что-то не так, особенно после твоей сегодняшней выходки. – С укором тычу в него пальцем. – Ты так странно себя вел. Я чувствовала это и теперь могу доказать. Ты… – Снова запинаюсь. – Ты извращенец!

На его губах играет легкая улыбка, пока он разглядывает меня.

Он не оправдывается.

И, похоже, вовсе не переживает о том, что его поймали с поличным.

Его взгляд скользит по моему телу с неприкрытым интересом. И до меня вдруг доходит, что он… возможно, подумывает воплотить в жизнь все те непристойности, что изображены на картинах.

Я отступаю, с подозрением глядя на него.