Решив, что он мог его спрятать, я обращаю внимание на остальные полотна. Ставлю свечу на маленький табурет, перетаскиваю его на середину комнаты и достаю стопку холстов, сложенных в углу.

На первых из них изображены пейзажи, похожие на тот, что показывал мне Калеб. Но когда я достаю последний, то передо мной открывается совершенно другое зрелище.

С губ срывается слабый всхлип, и я хватаю свечу, чтобы поднести ее ближе. Пока разглядываю самую непристойную картину, которую когда-либо видела, капли воска падают на полотно. И все же я не нахожу в себе сил сожалеть о том, что порчу картину.

Не тогда, когда сюжет настолько… вульгарен.

Обнаженная женщина расслабленно прижимается к окну во всю стену, позируя художнику. Ее руки подняты над головой, на лице мечтательное выражение, спина изогнута в соблазнительной и манящей позе, а одна нога выставлена вперед – художнику удалось безупречно передать ее стройное, грациозное тело.

Тяжело сглотнув, я вытаскиваю еще несколько холстов и раскладываю их на полу.

Меня встречают похожие мотивы. Каждая следующая картина похотливее другой, но на всех них изображена одна и та же обнаженная женщина. Словно на серии фотографий, она позирует в разных позах и местах, но всегда голой.

На одной она лежит на массивном ложе, прикрытая смятыми простынями, и улыбается художнику. На второй – растянулась на животе в траве, бросая через плечо наглую улыбку, на третьей женщина выходит из океана, и капли воды стекают по ее обнаженному телу.

И чем больше я смотрю, тем больше поражаюсь.

Но это еще не самое худшее.

Я кладу последний холст на пол и подношу к нему свечу.

Я громко вздыхаю, шокированно глядя на картину.

Это та же женщина.

Она стоит на коленях, подняв голову, ее большие блестящие глаза, несомненно, смотрят на мужчину перед ней. Рот широко открыт, словно она что-то сосет…

Моя рука дрожит, и воск капает на середину полотна, прямо туда, где губы женщины встречаются с… мужским органом.

Я часто моргаю, не в силах поверить своим глазам, – зрелище поистине возмутительное.

Но еще сильнее меня поражает выражение лица женщины.

Она наслаждается.

Смотрит на мужчину с неподдельным обожанием.

Он запустил руку ей в волосы, словно побуждая двигаться вновь и вновь; его пальцы впиваются в кожу ее головы, однако женщина, похоже, не испытывает боли.

Есть в ее облике что-то озорное, а в глазах, устремленных на мужчину, пляшут лукавые искорки.

Может, она и поклоняется ему, стоя на коленях, но прекрасно знает, что власть в ее руках.

Словно в трансе, я ставлю свечу на пол, а потом прохожу по комнате, собираю все холсты, которые могу найти, и раскладываю их перед собой.

Сначала натыкаюсь на несколько пейзажей, но в конце концов попадаются и другие – непристойные.

Это своего рода эротический дневник. На каждой картине женщина и мужчина сплетаются в интимных объятиях, но сцены становятся все более шокирующими и откровенными.

Вот женщина лежит на животе на краю кровати, а мужчина крепко сжимает ее ягодицы, прижимаясь к ней своим естеством.

А тут она сидит сверху, упираясь ладонями в твердую грудь. Одной рукой мужчина властно обхватывает ее талию, а другой мнет грудь.

Помимо откровенных сюжетов, у всех картин есть кое-что общее. Лицо женщины хорошо видно, так что ее легко узнать, в то время как мужчина окутан тайной. На картинах изображено лишь его тело… особенно его твердая часть. Но облик всегда скрыт.

Чем дольше я всматриваюсь в картины, тем сильнее мне хочется плакать и кричать от злости.

Потому что женщина на картинах… я.

Возможно, я бы проигнорировала поразительное сходство лиц, если бы другие черты не совпадали так идеально. Но художник отчетливо запечатлел не только лицо, но и мое тело.

Вплоть до родимого пятна в форме слезы на левой груди.

Я подавляю рыдание, понимая, насколько сильно недооценила Калеба.

Я ведь поверила ему, когда он сказал, что просто переодел меня. А вместо этого что сделал? Должно быть, потратил немало времени, изучая каждую часть моего тела, чтобы не упустить ни одной детали.

И дело не только в родимом пятне. Чем дольше разглядываю картины, тем больше нахожу особых примет. Например, родинки над пупком или прямо над бедренной костью, о которых никто не знает.

И все же они каким-то образом попали на картины.

Стоит мне только усомниться в порядочности Калеба, и ящик Пандоры внезапно открывается.

Как я могу верить, что ничего не произошло?

Глядя на его развратные фантазии, я думаю лишь о том, что он мог со мной сделать, пока я была без сознания.

А учитывая последние события и необычную скорость, с которой заживают мои раны, насколько нелепо будет предположить, что он все же что-то со мной сделал? Что он…

Я зажмуриваюсь, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди, а боль пронзает меня словно стрела.

Голова раскалывается, мысли путаются. Я больше не понимаю, чему могу верить.