Эмоции захлестывают меня; вся накопившаяся тоска выплескивается наружу, и я задыхаюсь от осознания того, сколько всего чувствую к нему.

– Что с тобой случилось, Амон? – шепчу я, и слеза скатывается по моей щеке. – Кем мы были друг для друга?

Лиззи…

Эхо такое тихое, что я едва слышу его.

Но я знаю, что это значит.

Я была его Лиззи, а он – моим Амоном. И он все еще защищает меня.

– Что здесь происходит, Амон? Зачем я здесь?

Не доверяй им…

Мои глаза расширяются, и до меня начинает доходить.

– Это был ты, – шепчу я с благоговением в голосе. – Ты предупреждал меня, не так ли? Защищал меня? Все это время… – Я качаю головой.

Но что-то внутри подсказывает, что все так и должно быть. С самого начала Амон был рядом, помогал мне, оберегал меня.

– Могу ли я доверять Калебу? – задаю наконец вопрос, который не дает мне покоя. Ведь если я не сумасшедшая… если ничего из того, что я видела или испытала до сих пор, не было плодом моего воображения, тогда и все случившееся с Калебом мне не привиделось.

Но стоит словам слететь с моих губ, как перед глазами появляется туман. Одна секунда. Именно столько длится ощущение, прежде чем оно рассеивается, а вместе с ним исчезает и присутствие Амона.

Не знаю, как мне удается это почувствовать, но я чувствую.

Его здесь больше нет.

И он не ответил на мой вопрос.

Собравшись с силами, я пересекаю холл первого этажа и добираюсь до лестницы, стараясь не обращать внимания на бешеный стук сердца и бушующий внутри страх.

Даже сейчас мне кажется, что за мной наблюдают странные существа, готовые наброситься сразу, как только потеряю бдительность.

Теперь, когда Амон исчез, я чувствую себя беззащитной, словно воин без доспехов.

Я отчаянно осматриваюсь по сторонам и заглядываю в каждый угол, почти ожидая, что в любой момент наткнусь на очередную уродливую тварь, хотя кошмаров мне хватит на долгие годы вперед.

Оказавшись на втором этаже, я направляюсь прямиком в свою комнату, твердо решив забыть о сегодняшних происшествиях – насколько это вообще возможно. Завтра подумаю, что делать дальше.

Я все еще не уверена в будущем. Не лучше ли сдаться и вернуться домой?

Но что меня там ждет? Вот самый главный вопрос.

У меня больше нет ни работы, ни жилья, ни денег на счету.

И хотя монахини непременно приютили бы меня, как долго я еще буду зависеть от их доброй воли? Им и так едва хватает средств на содержание приюта. Последнее, что им сейчас нужно, – чтобы взрослый человек объедал детей.

Значит, придется… остаться.

У двери в свою комнату я резко останавливаюсь – мне в голову приходит одна идея.

Если мозг меня не обманывает, студия должна быть в самом конце коридора. А внутри – картина, которую Калеб только начал писать.

Я мгновение колеблюсь. Почему-то боюсь получить подтверждение тому, что все это действительно не было галлюцинацией.

Несмотря на все свои недостатки, Калеб сумел пробраться в мое сердце, и я не могу отрицать, что в самом деле что-то чувствую к нему. Но я нахожусь в городе, где никому не могу доверять, и меньше всего – самой себе. Как мне вообще доверять собственному сердцу?

Особенно учитывая, что поведение Калеба по отношению ко мне временами было сомнительным.

Пусть у меня и нет опыта общения с мужчинами, это не значит, что я лишена здравого смысла. И он подсказывает мне, что Калеб неоднократно пытался перейти границы дозволенного, а когда не получал желаемого, заставлял меня усомниться в собственном рассудке.

Но даже если допустить, что это были не галлюцинации и не плод моего воображения, факт остается фактом: мне нечего предъявить. Нет ни единой зацепки, которая помогла бы уличить Калеба во лжи.

Остается только один выход – заглянуть в студию.

Не успеваю я опомниться, как ноги сами несут меня в конец коридора.

Держа свечу в одной руке, я поворачиваю ручку, и когда дверь с легкостью поддается, у меня вырывается тихий вздох удивления.

Не заперто.

Если бы Калеб хотел что-то скрыть, то запер бы дверь.

Войдя в комнату, я начинаю осматриваться. Все здесь осталось неизменным: мебель, укрытая белыми простынями, стоит на прежних местах, а повсюду расставлены холсты.

Мои губы все еще дрожат, но медленно расплываются в довольной улыбке.

Если обстановка не изменилась, значит, ничего не случилось.

Я прохожу вглубь студии и останавливаюсь у окна.

Как я и подозревала, с дивана, на котором я сидела днем, снято покрывало. Подношу свечу ближе и замечаю, что обивка такая же, как в моих воспоминаниях.

Это тот же самый диван.

Обернувшись, замечаю художественные принадлежности и холст на деревянной подставке.

С трудом сглатываю от волнения и подхожу к нему.

Но, осветив его, обнаруживаю, что холст совершенно чист.

– Нет… – Я качаю головой и кусаю губу от досады.