– Забудь все, что знаешь, и прими новое. – Его греховный голос обволакивает меня, и я содрогаюсь всем телом, позволяя глубокому рокоту проникнуть в каждую клеточку.

Я теряюсь в бездне, а он – мой Вергилий^[8], единственный, кто может вывести меня на свет.

Или же… утянуть во тьму.

– Вот так, Дарси, родная. Отдайся чистому чувству. Отбрось все, что тебя сдерживает, – говорит он с чувственной уверенностью, словно требуя от меня полного подчинения.

Третья пуговица расстегивается, и Калеб скользит пальцами по изгибам моей почти обнаженной груди.

Он судорожно выдыхает прямо мне в губы, и я вбираю это тепло, словно его дыхание – это теперь мое дыхание.

Резко вздохнув, я чувствую в голове странную легкость. Воздуха отчаянно не хватает, словно стоишь на пороге смерти, но так и не делаешь последний роковой шаг.

Калеб едва касается моей левой груди, медлит, прижимая ладонь к самому сердцу, и обводит кончиками пальцев родимое пятно в форме слезы.

– Калеб… – С моих губ невольно срывается тихий стон в ответ на его прикосновения.

– Ш-ш-ш, Дарси, родная, – бормочет он и медленно облизывает пульсирующую точку у меня под ухом. – Я кисть. – Обдает горячим дыханием влажный участок кожи. – А ты – мой холст, – говорит он, и его губы вновь касаются моей кожи. Но в следующую секунду меня пронзает резкая боль, и все тело восстает против чужеродного вторжения.

Ахнув, пытаюсь высвободиться из его хватки, но Калеб крепко удерживает меня.

Боль становится все сильнее, и даже сквозь плотную завесу тумана, окутавшего разум, я чувствую, что он прокусил кожу до крови.

Я замираю, а его губы скользят вверх, от моей шеи к щеке, размазывая кровь по бледной коже.

– Я кисть, – хрипло произносит он. – А ты мой холст. Чистый лист. В который я вдохну жизнь.

Низкий вой вибрирует в воздухе, и этот звук настолько же пронзительный, насколько… нечеловеческий.

Шок пронзает меня с головы до ног, а в кровь выбрасывается адреналин. Я отталкиваю Калеба и вскакиваю с кресла.

– Кажется, мы говорим уже не о живописи, – шепчу я, в ужасе глядя на него.

Его губы ярко-красные, а по подбородку стекает струйка крови.

Медленно, стараясь не делать лишних движений, я подношу руку к шее и нащупываю глубокую рану, из которой все еще струится кровь.

Глаза Калеба пугающе пусты, а рот искривлен в сардонической улыбке.

– Ах, вот этот взгляд, Дарси, родная. Именно его я хочу запечатлеть, – говорит он и скалится, обнажая окровавленные зубы – красные пятна на фоне ослепительной белизны.

Охваченная неподдельным ужасом, я выскакиваю из студии, мчусь прямиком в свою комнату и запираю за собой дверь.

Паника, какой я не знала прежде, наполняет сердце. Укус на шее пульсирует невыносимой болью, которая расходится по всему телу.

Открыв дверь в ванную, я включаю свет и смотрюсь в зеркало.

Застываю в немом шоке и дотрагиваюсь пальцами до шеи.

Я ощущаю боль.

Я помню прикосновение его губ.

Но на шее нет ни царапины.

Ни единого красного пятна на бледной коже, хотя, могу поклясться, чувствовала, как он размазывает по ней кровь.

Все совершенно чисто.

– Я схожу с ума, – шепчу я снова и снова, словно заклинание, прижимая колени к груди.

Не только моя кожа безупречна. Платье тоже застегнуто на все пуговицы, и на нем ни единой складки.

Либо мне все почудилось, либо…

– Боже, какого черта со мной происходит? – Я давлю пальцами на виски и зажмуриваю глаза.

Впервые мне приходит в голову, что, возможно, дело вовсе не в городе.

Может быть, дело… во мне.

С каждым днем я все больше теряю рассудок, вижу то, чего на самом деле нет, воображаю нечто немыслимое. Что дальше? Начну разговаривать с воображаемыми друзьями?

Но в какой-то степени я уже общаюсь с воображаемыми друзьями, не так ли? И даже гораздо хуже. Я влюбляюсь в плод своей собственной фантазии, разыгрываю сценарии и выстраиваю историю наших отношений у себя в голове.

Следующие несколько часов я не смею встать с кровати, потому что воспоминания о пережитом ужасе – неважно, воображаемом или нет, – все еще свежи в памяти. Лишь глубокой ночью я осмеливаюсь наконец выйти из комнаты. И не потому, что внезапно набираюсь храбрости, а потому, что желудок не перестает урчать от голода.

Я зажигаю свечу, медленно открываю дверь и оглядываюсь по сторонам, прежде чем сделать первый шаг.

Даже если тот инцидент с Калебом произошел лишь у меня в голове, не знаю, смогу ли сейчас смотреть ему в глаза. Сначала мне нужно разобраться, кто из нас двоих на самом деле безумен.

Сделав глубокий вдох, я выхожу в коридор.