Проходя вглубь комнаты, я смотрю на некоторые из его работ, и у меня перехватывает дыхание от осознания того, насколько он талантлив.

– А надо бы, – решительно говорю я, поворачиваясь к нему. – Определенно надо. Они просто удивительные, Калеб, – искренне восторгаюсь я, глядя на картину передо мной.

На ней самый простой пейзаж – скальный выступ и бушующий океан под ним. Но каждый мазок так тщательно нанесен на холст, что создает реалистичный, но в то же время пугающий эффект. Это природа в ее худшем проявлении, безжалостная и неумолимая.

– Не могла бы ты попозировать мне?

Я резко поворачиваю к нему голову, широко распахнув глаза.

– Ты хочешь… нарисовать меня?

Калеб кивает с серьезным видом.

И тогда я понимаю, что для него это не просто хобби. Скорее близкое сердцу дело, и, рассказывая о нем, он словно делится частичкой себя.

– Для меня это большая честь, – бормочу я.

Он с облегчением выдыхает, словно от моего ответа многое зависело.

– Как видишь, я не рисую людей. – Он натянуто улыбается. – Не рисовал уже… очень давно, – признается он.

– Тогда для меня еще большая честь, что ты выбрал меня. – Я краснею.

Калеб дарит мне улыбку, которой я прежде не видела, – теплую, искреннюю, излучающую чистейшее счастье.

И от мысли, что именно я пробудила в нем это чувство, внутри меня начинают трепетать бабочки. Если раньше он привлекал меня своей неотразимой мужественностью, то сейчас, увидев его уязвимость, я вдруг понимаю, что влюбляюсь в него.

Я держусь в стороне, пока Калеб передвигает мебель и снимает покрывало с богато украшенного синего дивана. Затем подтаскивает его ближе к окну и ставит прямо перед его рабочим местом.

– Идем. – Он берет меня за руку, подводит к дивану и велит сесть.

– Не думала, что мы вот так сразу начнем. Может, ты хочешь, чтобы я надела красивое платье? Или немного накрасилась?

На мне белый сарафан на пуговицах. В нем нет ничего необычного, а мне почему-то кажется, что художник желает запечатлеть на портрете модель в ее лучшем виде.

– Ты идеальна такая, какая есть, Дарси, – говорит Калеб, заметив, что я хмурюсь. – Я хочу нарисовать настоящую тебя, а не искусственную версию.

Он стоит перед холстом, держа кисть в руке. Когда начинает наносить первые мазки, выражение его лица меняется на глубокую сосредоточенность.

Я киваю, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает меня. Но едва беспокойные мысли исчезают, как появляются новые. Я никогда раньше никому не позировала. Тревога вновь завладевает мной – а вдруг я все делаю неправильно? Я пытаюсь сидеть смирно, но мне отчаянно хочется пошевелиться, руки и ноги зудят, а каждая клеточка тела дрожит от напряжения.

– Тебе не обязательно притворяться каменной, – усмехается Калеб.

Я моргаю, вопросительно глядя на него.

– Ты слишком скованна, – добавляет он, и я напрягаюсь еще больше.

Покачав головой, Калеб откладывает кисть, встает и приближается ко мне.

– Расслабься. – Он обходит диван, кладет ладони мне на плечи и начинает мягко их разминать. – Будь самой собой. Забудь, что я художник, и смотри на меня как на мужчину.

– Что… что ты имеешь в виду? – тихо спрашиваю я.

Он наклоняется, приблизив свое лицо к моему, и говорит:

– Я хочу запечатлеть выражение твоего лица, родная. Взгляд, полный удивления, когда ты смотришь на меня. Эту смесь желания, любопытства, страха… ужаса.

– Ужаса? – Я облизываю губы и отворачиваюсь, но всем своим существом чувствую его близость. Дыхание, опалявшее щеку, и пальцы, ловко ласкающие мою плоть. – О чем ты говоришь?

– Ты не можешь мне лгать, Дарси, – шепчет Калеб. – Твои глаза никогда не смогут меня обмануть. – Он скользит руками по моим плечам, ключицам и спускается ниже, отчего у меня перехватывает дыхание. – Ты желаешь меня, но в то же время боишься. Меня, саму себя, того, что случится, если ты уступишь…

– Уступлю? – задыхаясь, едва слышно шепчу я, а сердце бешено колотится в груди.

Его хриплый низкий голос все еще звучит у меня в ушах, когда он уверенно касается лифа моего платья.

Внезапно первая пуговица расстегивается, и я резко вздыхаю.

Пытаюсь остановить его, но его голос словно гипнотизирует меня, заставляя подчиниться его воле.

– Что, если я попрошу тебя отбросить все запреты? Отказаться от правил и морали, пока ты не станешь чистым холстом? Пока моя кисть не станет единственной, что сможет оживить тебя…

Еще одна пуговица выскальзывает из петли.

Тело сковывает пьянящее спокойствие, а разум затуманивается. Все чувства притупляются, но в то же время обостряются до предела. Внутри меня нарастает предвкушение, и теперь, когда его голос служит мне проводником, я могу лишь подчиняться.

Все мысли исчезают из головы, пока не остается только он – он и его прикосновения.