И прежде чем он успевает что-либо предпринять, прижимаю ладони к ранам маленького мальчика. Мои руки наполняются энергией, которая проникает в его тело. Постепенно кожа начинает стягиваться, а раны заживают в считаные секунды.

Когда я заканчиваю, остается только запекшаяся кровь.

– Где твои родители? – мягко спрашиваю я.

Мальчик все еще плачет, и из-за его всхлипываний мне трудно разобрать, что он говорит. Поэтому я прикладываю пальцы к его виску и вижу образы, в которых через мгновение узнаю его мать.

– Села. – Амон зовет меня по имени твердым, извиняющимся тоном.

Но я игнорирую его и поднимаю маленького мальчика на руки, затем пробираюсь сквозь толпу, чтобы найти его маму. Поиски не занимают много времени. Ее лицо бледное и искажено тревогой, пока она осматривается по сторонам, несомненно выискивая среди людей своего мальчика.

– Он в безопасности, – заверяю я, остановившись перед ней.

Она широко раскрытыми глазами смотрит на меня и протягивает руки, чтобы забрать ребенка.

– Мой малыш! – восклицает она, оглядывая его с головы до ног. – Спасибо! Спасибо вам. – Она склоняет передо мной голову.

Отмахнувшись от ее благодарности, я просто улыбаюсь и поворачиваюсь, чтобы уйти.

Но тут мой ночной кошмар воплощается в жизнь.

– Она исцелила его! – кричит женщина, и толпа разом замирает. – Исцелила моего сына. Вылечила его косолапость, – заявляет она. – Среди нас богиня!

От волнения у меня перехватывает дыхание, а в голове вспышками проносятся картины последнего инцидента: толпа разъяренных людей, боготворящие массы – нескончаемый конфликт.

– Я держу тебя, – раздается мужской голос у уха. Амон обнимает меня за плечи, целует в лоб, и наше окружение меняется.

Через мгновение мы покидаем оживленный римский форум и возвращаемся в наш домус.

Я открываю глаза и, оглядевшись, отхожу от него.

Раны в душе еще слишком свежи. Как бы я ни старалась сдержать ее, нерастраченная тоска рвется на волю, а сердце болит от осознания того, насколько будущее безнадежно.

– Села, ты обещала. Мы обещали, что не будем этого делать, – говорит Амон, следуя за мной в перистиль.

Несмотря на внушительные размеры домуса, здесь живем только мы вдвоем.

Ни слуг. Ни свиты. Ни рабов.

Вполне возможно, мы единственные живем так, несмотря на баснословное богатство. Но дело даже не в рабстве, которое мы с Амоном осуждаем. Причина в том, что слуги могут нас разоблачить.

Как сегодня.

И как в любой другой раз, когда мы решаем использовать свои силы.

– Ты помнишь, что случилось в прошлый раз, – выдыхает Амон, подходя ко мне сзади.

Я тяжело сглатываю. Я-то помню, но в этом и проблема – в извечной дилемме.

Не в моем характере отворачиваться от нуждающегося, но помочь ему – значит… рискнуть быть распятой.

– Ничего не могу с собой поделать, – шепчу я, изо всех сил стараясь скрыть боль в голосе. – Я вижу, как они страдают, и просто не… – Качаю головой.

Маленький садик в перистиле окружен колоннадой, а в каждом углу высятся красочные скульптуры. С тех пор как мы переехали сюда, я посвящаю все свое время выращиванию трав и других лекарственных растений, чтобы передать более бедным районам Рима.

Простое действие, которое ставит под угрозу наш секрет.

Простое действие, от которого я не могу отказаться.

Я подхожу к экседре в глубине перистиля – полукруглой нише с видом на сады. Главную стену закрывает громадное бронзовое зеркало, в котором отражается все вокруг.

У меня страсть к садоводству, а у Амона своя – наблюдать за мной.

Краем глаза замечаю, что он решительным шагом направляется ко мне.

– Села!

Когда я не отвечаю, он встает передо мной и кладет руки мне на плечи, мягко останавливая меня.

– Поговори со мной, Села, – вкрадчиво просит Амон, не сводя с меня своих прекрасных глаз. – Ты же помнишь наше обещание, – продолжает он ласковым голосом, полностью утратившим прежнюю резкость.

Я медленно киваю, признавая свою вину.

Именно я каждый раз выступаю инициатором, именно я всегда подталкиваю его нарушить наше общение.

– Прости, – шепчу я.

– Это ведь был мальчик? Поэтому ты это сделала.

Я отвожу взгляд и снова киваю, опасаясь, что если заговорю, то мой голос сорвется от боли.

– Ах, Села, – выдыхает Амон и притягивает меня в свои крепкие объятия. – Мне очень жаль, любовь моя. Правда очень жаль, – говорит он отрывистым тоном, в котором я слышу то же разочарование, ту же муку.

Ему не все равно. Но разве может быть иначе?

Это не только моя потеря. А наша общая.

– Ты жалеешь? – ласково спрашивает он. Обхватывает мое лицо большими ладонями и немного отстраняется, чтобы заглянуть мне в глаза. – Жалеешь, что выбрала меня?

Я качаю головой.

– Ты знаешь, что я никогда не пожалею об этом, – честно отвечаю я, хотя в моем голосе все еще звучат отголоски боли.