Столько времени прошло, а мои чувства к нему все так же свежи.

Его волосы впервые в жизни коротко подстрижены. После долгих и мучительных споров он наконец-то согласился подстричь свою роскошную шевелюру, чтобы лучше вписываться в общество, и даже позволил мне уложить их на современный манер. И хотя я скучаю по его длинным волосам, новая стрижка подчеркивает его мужественную челюсть, острые скулы и неземной взгляд.

Надо сказать, не я единственная замечаю его поразительную внешность.

Куда бы мы ни пошли, все женщины провожают его взглядами, восхищаясь им, а иногда и откровенно желая его.

Рим – не чопорный город. Здесь женщины гордятся своей сексуальностью и не стесняются открыто заявлять о своих намерениях, что и делают довольно часто, с тех пор как мы переехали сюда.

Конечно, иногда я не могу сдержать своей ревности, но хорошо знаю своего Амона. Знаю, какой он мужчина, а вопреки своей легендарной репутации беспощадного воина его главное качество – верность.

Непоколебимая преданность.

С самого начала он принадлежал мне, а я – ему.

Всецело. Безвозвратно. Навечно.

Заметив, что я смотрю на него, Амон одаривает меня фирменной улыбкой с ямочкой на левой щеке. Не в силах остановиться, я встаю на цыпочки и слегка касаюсь губами маленькой впадинки.

– Прямо у всех на виду, любовь моя? – Он приподнимает бровь. – Кто ты такая и что сделала с моей женой? – поддразнивает он.

– Ты знаешь, как говорят, – тихо шепчу я, поглаживая его кожу. – Когда ты в Риме, поступай как римлянин. – И с намеком провожу пальцами по его рельефной груди.

Как и я, он одет в обычную римскую одежду. Ничего роскошного, чтобы не привлекать к себе нежелательного внимания. Но даже в таком простом одеянии он излучает первозданную мощь и чувственность.

Амон смеется над моими словами, и этот богатый, глубокий звук эхом отдается у меня в груди. Однако его взгляд становится серьезным, и в нем вспыхивает огонь желания.

– Правильно ли я тебя понял? – спрашивает Амон низким, приглушенным тоном.

Я медленно киваю и облизываю губы, глядя прямо ему в глаза.

– Проклятье, – ругается Амон, и черты его лица заостряются. – Домой. Сейчас же, – приказывает он. Его голос полон желания, которое неуклонно нарастает и в моем теле.

Однако в тот момент, когда он собирается увести меня в темный угол, чтобы скрыться от посторонних глаз, по улице проносится повозка без кучера.

Амон оттаскивает меня в сторону, умело избегая столкновения. Вот только защитить людей, убегающих с пути разрушительной силы, некому.

Воздух полнится криками, пока прохожие пытаются пригнуться или найти укрытие, а повозка сеет вокруг хаос.

– Сделай что-нибудь, – шепчу я, в ужасе наблюдая за развернувшимся безумием.

Все спасаются бегством, заботясь лишь о своем благополучии. Но есть те, кто не может постоять за себя.

Дети…

В конце улицы на земле лежат двое детей, один из которых, судя по всему, ранен и не может двигаться. Рядом с ними находится старик, но он едва ли в состоянии помочь.

Я поворачиваюсь к Амону и умоляюще смотрю на него.

Он поджимает губы, а секунды тикают.

Я знаю, что он не хочет использовать свои способности – он старался избегать магии после последней катастрофы в Малой Азии.

Он обещал себе не вмешиваться в человеческие судьбы. И я тоже. В конце концов, мы пережили достаточно, чтобы понимать: наше вмешательство, каким бы полезным оно ни было, зачастую приводит лишь к подозрениям и враждебности.

Человечество способно не только на великую доброту, но и на худшие злодеяния.

И все же сейчас я вижу лишь беспомощных детей и их неминуемую гибель. И, как всегда, ничего не могу поделать со своим предательским сердцем.

– Пожалуйста, помоги им, – снова шепчу я.

Он шипит от бессилия, разрываясь между двумя решениями. Потому что, несмотря на внешнюю суровость, у моего Амона золотое сердце.

Он взмахивает рукой, и повозка замирает в паре шагов от детей.

Не дожидаясь его одобрения, я бросаюсь вперед, а в голове лишь одна-единственная мысль: пусть дети будут в порядке.

Когда повозка останавливается, старик чертыхается и берет одного ребенка на руки, а раненого так и оставляет на земле.

Мальчику не больше четырех или пяти лет.

Мое сердце разрывается от боли, когда я замечаю слезы на румяных щеках, грязь на одежде и запекшуюся кровь на ногах.

– Ш-ш-ш. – Я опускаюсь на колени рядом и кладу руки ему на плечи, пытаясь успокоить. – Все в порядке. С тобой все будет в порядке, – тихо воркую я. – Все будет хорошо.

Я спиной чувствую присутствие Амона и то, как его пристальный взгляд прожигает меня насквозь.

– Села, нет, – приказывает он, стиснув зубы.

Резко повернувшись, я встречаюсь с его глазами.

– Я не один из ваших солдат, генерал, – решительно говорю ему.