Лунный свет был серебряным, огонь — оранжевым, но, когда мы с Келленом любили друг друга там, где началась наша история, единственным цветом за моими плотно закрытыми веками был озерно-синий.

Глава 37

Дарби

Год спустя

— Доброе утро, Дарби!

— Доброе утро, мисс Нора. — Я прошла по заросшей траве к покосившемуся забору, разделявшему наши участки, и оперлась локтями о столб. — Как там ягнята?

— Ох, отлично. — Норе было под пятьдесят, и густые каштановые волосы она заплетала в косу, спускавшуюся по спине. Она шла через море пасущихся овец и остановилась возле особенно крупной, стоявшей ближе всех к забору. — Сегодня будем знакомить их с остальным стадом.

Нора похлопала овцу по голове.

— Думаю, эта вот-вот разродится.

Беременная овца посмотрела на меня усталыми, печальными глазами, совершенно не вязавшимися с ярким жёлтым пятном краски на боку.

— Надеюсь. Бедняжка выглядит несчастной.

Нора улыбнулась.

— Она была из стада Пэта. Если бы ты его не продала, сейчас сама возилась бы с ягнятами.

Я рассмеялась.

— Одной нам более чем достаточно. Кстати, вы сегодня Влада не видели?

— Аye. — Нора огляделась. — Он, эм… о, вон он. — Она указала на единственную чёрную овцу во всём стаде. — Кажется, он втрескался в мисс Петунию.

— Тогда отправляйте его домой, когда она от него устанет.

— Обязательно. — Нора усмехнулась. — И, кстати, с годовщиной вас.

В её глазах мелькнула искорка, из-за которой мне показалось, будто она знает что-то, чего не знаю я.

Я вприпрыжку направилась к мастерской Келлена, что было непросто при такой длине травы. Минус единственной овцы заключался в том, что теперь у нас было целое пастбище, которое нужно было косить… или, как видно, не косить вовсе.

На деньги, вырученные за овец, Келлен смог превратить старый дедушкин сарай в настоящую столярную мечту. Верстаки, циркулярные пилы, токарные станки, молотки, стамески, шлифовальные машины — и опилки, куда ни глянь. Я обожала запах внутри. Древесный. Землистый. Мужской. Как он сам.

Иногда, ладно, каждый день, я брала ноутбук и занималась учёбой за столом, который он сделал для меня. Белый шум электроинструментов помогал сосредоточиться, а близость друг к другу расслабляться.

Раз в неделю я ездила к терапевту в Килларни. Келлен пока не был готов говорить о пережитом ни с кем, кроме меня, но многое из того, что я узнавала, помогало и ему. У нас обоих был комплексный ПТСР из-за череды травм — начиная с детства и заканчивая событиями прошлого года. Он проявлялся в чрезмерной привязанности друг к другу. Мы постоянно боялись, что с другим что-то случится — страх не совсем иррациональный, учитывая, что Братство всё ещё хотело нашей смерти. Но приступы паники становились всё реже. Мне помогало заниматься учёбой в его мастерской, а ещё, понемногу приучать себя выходить куда-то без него. Келлену это не нравилось, но он не сопротивлялся. А я даже завела хороших друзей в студии йоги рядом с кабинетом терапевта.

Как только мы решили остаться в Гленшире, я перевелась на онлайн-программу по английской литературе в Тринити-колледже. По настоянию Келлена я добавила дополнительную специализацию по творческому письму и начала писать жутковатую детскую серию по ирландским легендам и сказкам. На тот момент у меня уже были готовы “Призрак Гленшира”, “Дама озера”, “Ведьма из леса”, и я работала над “Феями чащи”. Издателя я пока не нашла, но зато у меня появился литературный агент, и это само по себе казалось сбывшейся мечтой.

Я постучала костяшками по открытому дверному косяку, но Келлен не услышал из-за стука молотка и звона стамески. Он склонился над верстаком, заканчивая работу, над которой корпел всю неделю, и я беззастенчиво любовалась им. Защитные очки на макушке удерживали большую часть его волнистых тёмных волос, но один непослушный локон упал ему на лоб и так и просился, чтобы я намотала его на палец. Тёмные брови были сведены в сосредоточенной складке, нижняя губа исчезала между зубами, а вены и мышцы на руках вздувались, пока он полностью контролировал инструменты в своих шрамированных, мозолистых ладонях.

Чудо, что я вообще могла хоть что-то делать, когда он так выглядел.

Я всегда думала, что Келлен станет мебельщиком — ведь в детстве он делал именно мебель. Но оказалось, что он невероятно хорош и в резьбе по дереву, особенно в сложных кельтских узорах. Местная пивоварня нашла его работы в сети и заказала огромную вывеску с логотипом, ирландской арфой в обрамлении кельтских узлов. Теперь такую хотели все пабы Дублина.

— С годовщиной, — улыбнулась я, чувствуя, как краснею, едва Келлен поднял глаза и встретился со мной взглядом.

Интенсивность его взгляда до сих пор переворачивала мне желудок, особенно теперь, когда я точно знала, какие мысли скрываются за этой загадочной серой глубиной.

Келлен отложил инструменты и за три шага оказался рядом, притянув меня в поцелуй, от которого закружилась голова и заколотилось сердце.

— С годовщиной.

Боже, этот голос.