— Пока неизвестно, — его голос твёрд, но лицо напряжено. Он уже просчитывает ущерб от последствий атаки. — Нужно разгрести завалы, найти выживших, доставить раненых в госпиталь. Твоя задача — курировать западный сектор.

Я киваю. Сейчас не время для вопросов — время для действий.

Мы быстро спускаемся вниз. К воротам уже подогнали грузовики, люди делятся на группы, организовывая поисковые отряды. Огонь полыхает в восточной части города, слышен треск обрушивающихся зданий. Но паники нет. Здесь давно привыкли, что за жизнь приходится бороться.

— Южный квартал почти не задет. Основной удар пришёлся на восток, — докладывает старший дозорный.

— Где больше всего людей?

— Многие спрятались в подвалах. Пока неизвестно, сколько выжило.

— Я беру западный сектор. Вы — к очагам пожара. Если там ещё кто-то остался, времени у них мало.

Он молча кивает и тут же отдает приказы.

Рядом стоит Микаэль. Скрестив руки на груди, он наблюдал за мной все это время с неизменной усмешкой.

— Что? — раздражённо бросаю я.

— Просто вижу, что отец так и не успел промыть тебе мозги. Но думаю, он очень старался. Я прав?

— Отвали, Мика.

— Нет, мне просто интересно, — напирает Фостер, не собираясь сдаваться. — Как тебя вообще занесло на Полигон? Неужели президент взял и так просто отпустил единственного наследника? Или… может быть, у тебя тут спецзадание?

— Иди к черту, Микаэль, — выплёвываю я. — Ты ни хрена не знаешь.

«Полигон — это шанс. Если он выживет, то докажет свою ценность для Корпорации. Если нет, то за него это сделает кто-нибудь другой», — всплывшие в памяти слова отца срывают пластырь с еще одного гниющего нарыва.

Вот он, папа. Стоит передо мной. Восставший из твоих мертвых списков. Живой, озлобленный и все так же ненавидящий созданную тобой систему. И плевать хотел он на то, что не представляет для нее никакой ценности. И возможно, Микаэль не единственный, кому удалось вырваться из стальной хватки Корпорации. Нас как минимум двое, а как максимум… Впрочем, это мне только предстоит выяснить.

— Я оторвался от своего подразделения во время зачистки военного объекта возле Амурского лимана и через подземные катакомбы вышел на территорию анклава. Дочь Каэла подобрала меня и привела в город. Еще вопросы есть? — исчерпывающе отвечаю я.

— Ну надо же! Очень похожая ситуация, — ухмыляется Микаэль. — Правда, тебе снова подфартило больше. Говорят, дочь Мораса — красавица. Уже поимел ее или только планируешь?

— Заткнись! — рычу сквозь зубы, хватая Фостера за грудки.

С тех пор, как мы были подростками, он здорово вырос и окреп, но я все равно сильнее.

— Ладно-ладно, я понял. Не кипятись, дружище. Больше ни слова про красавицу Иллану, — Микаэль выставляет вперед ладони в знак капитуляции. — Но я видел, как ты рвался ее спасать, — добавляет с кривой ухмылкой.

Я не отвечаю. Сейчас не до споров.

Мика бросает взгляд на обрушившийся дом, где под завалами зажаты люди, и, не говоря ни слова, направляется туда. Я замираю на мгновение, окидываю взглядом площадь, наблюдая, как солдаты вытаскивают раненых и грузят на носилки, чтобы потом на ржавых внедорожниках доставить в госпиталь.

То, что ещё утром было живым и дышащим городом, теперь кажется выжженной изнутри оболочкой. Узкие улицы покрыты слоем пепла, снег, что выпал ещё ночью, смешался с копотью и теперь больше похож на грязь. Дома, что стояли ближе к восточным районам, превратились в разрозненные обломки — деревянные балки торчат, как сломанные кости, куски стен разорваны, крыши обвалились внутрь. В воздухе витает запах тлеющего дерева, пороха и ещё чего-то — горького, металлического, пронзительно-кислого.

Люди разбирают завалы. Где-то слышен плач. Где-то — стоны раненого. Где-то стоит тишина — самая страшная, давящая, мёртвая.

Вздрогнув всем телом, я замечаю мальчика лет семи, босого, в грязной куртке, застывшего у разрушенной стены. Он не плачет, а просто смотрит в одну точку — туда, где под грудой кирпичей виднеется тонкая, окровавленная рука. Чья-то мать. Чья-то сестра. Чья-то дочь. К ребенку спешат солдаты и, завернув в одеяло, куда-то уносят. О нем позаботятся, знаю, но это травмирующее событие останется с ним навсегда …

Сглатываю горький комок и отвожу взгляд, но его образ намертво врезается в мое сознание.

Где-то среди суеты слышится отчаянный крик — женщина бросается к завалам, безумно, судорожно разгребает камни, разбивая в кровь пальцы. Рядом с ней двое мужчин — они пытаются её остановить… убедить, что поздно, что уже ничего не изменить.

Но она не слушает. Потому что, если остановится — значит, примет правду. А правда слишком жестока.

***

К ночи город уже знает имена всех погибших.