Он даже не подозревает, что Прайс не единственный, кто в них заглянул.

— Ты и впрямь необыкновенный человек. Твоя жена, наверное, безмятежно спит наверху в твоей постели, даже не подозревая, что ты тут угрожаешь мне из-за девушки моего сына. Которая, кстати, скоро станет частью моей семьи и, следовательно, моей заботой – а не твоей.

— Она влюблена и свободна в своем выборе. Но это не значит, что она перестала быть моей заботой.

— Вечно ты говоришь загадками, – фыркает Прайс. — Может, ты и можешь играть в эти маленькие игры со всеми остальными, но только не со мной, Тернер. Не забывай, что я тоже вырос в этом городе. Я знаю все твои грязные маленькие секреты.

— Как и я твои. То, что ты отошел от дел, ровным счетом ничего не значит. Не забывай, кому ты на самом деле принадлежишь.

— Я никому не принадлежу! – гремит Прайс, его лицо пылает яростью.

— Еще как принадлежишь. В тот миг, когда пришел ко мне с теми именами пятнадцать лет назад, ты подписал свою судьбу. Ты знал, что это значит, так что не обманывай себя.

— Пошел ты, Тернер.

— Принято к сведению. Итак, еще что-то? – спокойно парирует отец, снова разваливаясь в кресле и всем видом показывая, что вид обезумевшего человека перед ним его ни капли не тревожит.

— Если с моим сыном что-нибудь случится, будь уверен – я приду за твоими детьми, – Прайс обвиняюще тычет пальцем в сторону моего отца.

— Я дал Скарлетт слово, что с мальчиком ничего не случится. Я никогда не нарушал данных ей обещаний и не собираюсь. Так что не утруждай себя пустыми угрозами, когда я уже гарантировал, что с головы Истона не упадут ни один волосок.

Снова наступает тишина. Плечи Прайса заметно расслабляются прямо у меня на глазах, в то время как я сам остаюсь в полном недоумении от их горячего спора.

— Тогда зачем? – спрашивает он, звуча так же озадаченно, как и я в данный момент. — В чем смысл всего этого?

Я пытаюсь прильнуть поближе, чтобы расслышать тихий ответ отца, но к своему раздражению ловлю лишь презрительный фырк отца Истона – каким бы ни было объяснение, оно явно его не устроило.

— Чертовы Ричфилды. Вы всегда в конечном итоге отравляете все вокруг себя. Просто держи свою дурацкую игру подальше от моей семьи.

— К старости ты становишься однообразным, Ричард. Ты это уже говорил, – мой отец надменно приподнимает бровь, допивая свой виски.

В истинно Истонской манере, Прайс демонстративно показывает моему отцу средний палец, тыча им прямо в его бесстыжее лицо.

Так вот откуда у Истона это.

— Не заставляй меня возвращаться сюда, Оуэн. Ты думаешь, что знаешь, на что я готов пойти ради защиты своей семьи, но не имеешь об этом ни малейшего понятия. Я не боюсь испачкать руки.

— А ты не знаешь, через что прошел я, чтобы защитить свою. Так что давай закончим с угрозами, ладно? Это ниже нашего достоинства. Настоящие мужчины не предупреждают. Они действуют.

Прайс бросает на него еще один уничижительный взгляд и устремляется к выходу – прямо ко мне. Распахивая дверь и замечая, что я застыл на месте, он смотрит на меня с такой ненавистью в своих темно-карих глазах, что я невольно отступаю на шаг – на случай, если он вздумает выместить злость не на том Тернере.

— Заходи, Кольт, – раздается голос отца, в то время как Прайс, грубо задев мое плечо, устремляется к выходу.

— И что это было? – без предисловий спрашиваю я, переступая порог кабинета.

— Не то, о чем ты должен беспокоиться.

— Как по мне, не похоже.

— Поверь, так и есть. Мы с Ричардом дружим с детства, так что я не обижаюсь, когда он делает поспешные выводы. Не могу его в этом винить – он всегда был своевольным.

— Истон такой же.

— Да, мне известно, – уклончиво отвечает он, на его губах играет легкая улыбка.

— При чем тут его девушка?

— Чья? – рассеянно переспрашивает отец, подливая себе бурбон.

— Я слышал, как вы говорили о Скарлетт.

— Неужели? Не припоминаю, чтобы ее имя упоминалось. Она ведь племянница пастора Дэвиса? – спрашивает и одним залпом осушает стакан.

От его наглой лжи у меня сами собой сжимаются кулаки – так и хочется вцепиться ему в глотку и заставить подавиться его любимым бурбоном.

Он, блядь, врет мне прямо в лицо, не испытывая ни капли раскаяния.

— Она самая, – скрещиваю руки на груди, не впечатленный тем, что мой собственный отец играет со мной.

— Хм, – пренебрежительно бормочет он, ставя пустой стакан на подстаканник, чтобы взять пиджак, висящий на его коричневом кожаном кресле.

— Куда-то уходишь?

— Да. Мне нужно разобраться с кое-каким делом.

Я прикусываю щеку изнутри от такой наглости.

— Должно быть, дело чрезвычайной важности, раз тебе придется заниматься им после полуночи.

— Вполне, – уклончиво отвечает он.