Вместо этого я непонятно почему отправляюсь в единственное место, которое обычно стараюсь избегать, в мой дом – родовой особняк Ричфилдов. Его величают жемчужиной Эшвилла: шестьдесят тысяч квадратных футов на восьмидесяти акрах земли, что делает его одним из крупнейших и старейших поместий в стране. Эта чудовищно пафосная громадина, где мне выпало коротать ночи, – воплощение мечты любого историка.

Меня чуть не тошнит от таких комплиментов.

Это не дом.

Это чертова тюрьма, а фамилия Ричфилд – кандалы, что намертво приковали меня к ней.

Благо, я могу бродить по большей его части, не рискуя столкнуться с кем-то из родителей, – маленькая радость в обмен на жизнь в холодном музее.

Не в силах усидеть на месте с мыслью, что сдался и остался здесь, я решаю надеть плавки и отправиться к нашему крытому бассейну – ночной заплыв должен прочистить голову. В последнее время мой разум перегружен чередой проблем, и я предпочту безмятежность, рассекая хлорированную воду, чтобы хоть на минуту избавиться от удушья мрачных мыслей. Грядущее письмо от Общества, визит шерифа, непоколебимое намерение Кен довести дело до замужества – я не могу думать ни о чем другом.

Ну, не совсем.

Золотистые, словно виски, глаза и соблазнительные алые губы тоже не дают мне спать по ночам, но совсем по иным – куда более приятным – причинам.

Будь я хоть немного помозговитее, махнул бы на два часа в Шарлотт, чтобы проверить, не горит ли прекрасная профессорша повторить нашу встречу в переулке. Но, к несчастью, в течении последнего месяца, когда бы я не приезжал, Эмма Харпер попросту не появлялась в клубе, лишая меня возможности лицезреть ее хорошенькое личико. Я вижу ее только на занятиях, а там никак не могу позволить себе вольностей, когда та пытается выполнять свою чертову работу и делает вид, что не замечает моего присутствия в аудитории.

По пути к бассейну я прохожу мимо кабинета отца, и воспоминание о нежных губах Эммы внезапно разбивает громовый рык, доносящийся из-за двери.

— Я предупреждаю тебя, Тернер! Держись подальше от моего сына!

Так, так так. Что это тут у нас?

Я приникаю к щели меж дверью и косяком, которая открывает идеальный вид на то, как Ричард Прайс с размаху бьет кулаком по письменному дубовому столу моего отца восемнадцатого века. От такого удара непременно останется вмятина, и стоимость этого раритета здорово упадет. Жаль, конечно, что Прайс решил испортить мебель, а не физиономию моего папаши.

— Ты ведешь себя неразумно, – парирует отец почти скучающим тоном.

— Не смей меня так унижать! Я не дурак, ты, самодовольный ублюдок.

Отец принимает выпад, неспешно прихлебывая бурбон и разваливаясь в кресле с видом полнейшего безразличия к угрозам Прайса. Надо отдать должное моему старику, поскольку отчим Истона выглядит так, будто вот-вот устроит здесь кровавую баню.

— Я, черт возьми, не шучу, Тернер. Не играй с моей семьей. Ты же знаешь, я не из тех, кто прощает и забывает.

— О, поверь, я это знаю, – усмехается отец. — И, если память мне не изменяет, это также известно тем мужчинам, которые когда-то причинили вред твоей жене. Я бы с удовольствием спросил у них, но не могу. И почему же, Ричард? Почему я не могу спросить у них, на какие крайности ты готов пойти, чтобы проучить своих врагов?

Жуткая тишина, воцарившаяся в кабинете, отзывается ледяным эхом даже здесь, в коридоре.

О чем, черт возьми, они говорят?

— Ты мне угрожаешь? – выплевывает Прайс.

— Мы друзья. Зачем мне угрожать другу?

— Мы не друзья.

— Еще как друзья, – невозмутимо парирует отец, ни на йоту не повышая голоса. — Ты хороший человек, Ричард. И поскольку я об этом знаю, готов простить подобное обвинение.

— Ты настоящий кусок дерьма. Ты знаешь это? – рычит Прайс сквозь стиснутые зубы.

— Тссс-тсс, – отец укоризненно качает пальцем. — Ну разве можно так со мной разговаривать?

Господи, какой же мой отец мудак.

Что ж, видимо, мудаки узнают друг друга издалека.

Что бы он не натворил на этот раз, я всей душой желаю, чтобы Прайс наконец сорвался и стер с его лица эту самодовольную ухмылку.

Давай же, Прайс. Отрасти уже себе пару яиц.

— Просто держись подальше от моей семьи! – вместо этого рявкает Прайс, и я разочарованно отступаю от двери.

— Это невозможно, и ты это знаешь. Во всяком случае, сейчас, – говорит мой отец, причем последнюю фразу явно больше для себя, и делает глоток.

— Ах. Ты имеешь ввиду Скарлетт? Я могу защитить девочку. Она больше не нуждается в тебе.

Громкий звук кулака, обрушившегося на столешницу, заставляет меня замереть на месте. Отец поднимается с кресла, больше не в силах поддерживать прежнее равнодушие.

— Слушай сюда, Прайс. Я был с тобой более чем терпелив. Но никто, слышишь, никто не сможет защитить ее лучше меня. И ни ты, ни твой сын не удержите меня от нее. Ты понял?!

Прайс отвечает ему презрительной усмешкой, а отец пытается вернуть себе прежнюю стоическую маску.

Но тщетно.

Отец только что раскрыл все свои карты.