Это игра в проигрыш. Ведь любовь, как и все остальное, временна. Люди влюбляются, а потом остывают друг к другу так же легко, как и уходят из жизни. Ты просто просыпаешься в один прекрасный день и больше не чувствуешь к ним ничего. Я видела это. Не в моем мире, а в том, который не знает о нашем существовании.

Каталка останавливается, и я слышу металлический скрип тяжелой двери. Не могу дышать. Мои руки крепко прижаты к груди. Ноги тоже пристегнуты, и я пытаюсь их освободить, но бесполезно. Кожаные ремни, которые удерживают меня, натирают кожу, и я чувствую себя так, словно я вся в порезах. Так сильно жжет. Но почему я такая мокрая?

Моя киска сжимается, и я плачу в кляп, ненавидя то, как я сейчас возбуждена.

Сэинт смотрит на меня сверху вниз, и его глаза смягчаются. Я закрываю свои, когда рыдания сотрясают мое тело. Дело не в удовольствии. Он собирается сделать мне больно. Но он знает, что я люблю боль и получаю от нее удовольствие.

Это и есть его план? Унизить? Заставить умолять его трахнуть меня? Я голая, мои соски твердые, трутся о шершавую внутреннюю поверхность смирительной рубашки. Мои руки скрещены прямо под грудью, а тело мягко раскачивается взад-вперед от движения медицинской каталки, к которой меня привязали.

Они везут меня вперед, и от звука захлопывающейся за нами двери у меня бешено колотится сердце. Бесцельно оглядываясь по сторонам, но не вижу ничего, кроме бетонных стен. Я затянута в смирительную рубашку, сильно потею, накрыта одеялом, но на меня наваливается холод. Комната становится более холодной.

Меня кладут в центр и срывают одеяло.

Я бьюсь, дергаюсь и кричу в кляп. Не могу остановиться, пытаясь вырваться. Но хочу ли этого? Не уверена. Сжимаю бедра, чтобы спрятать свою мокрую киску, но, конечно, это не помогает. Я широко открыта для его взора, и мое лицо пылает от смущения.

Каталка, к которой я пристегнута, регулируется: голова поднимается, а ноги опускаются, наклоняя меня так, что я оказываюсь не в лежачем, а в вертикальном положении, из-за чего я чуть сползаю вниз, и без того тугой ремень на моей шее еще глубже впивается.

Вижу перед собой зеркало, и мне вдруг становится трудно дышать.

Я — женщина. Женщина, выставленная на обозрение тому, кто находится по ту сторону двустороннего стекла.

Мой взгляд устремляется на спину Сэинта, и я вижу его у стола, но он загораживает его. Не вижу, что у него в руке. Рядом с ним стоит Хейдин.

— Адреналин? — спрашивает он, но его голос заглушает шум крови в моих ушах.

— Нет, — отвечает Сэинт. — Я не хочу ее убивать.

Он не хочет меня убивать? Разве не для этого я здесь? Чтобы умереть? Все остальные члены моей семьи мертвы. Я последняя, от кого они должны избавиться. Он сказал, что собирается причинить мне боль.

— Я бы предпочел, чтобы она потеряла сознание. — Сэинт продолжает.

— А если нет? — спрашивает Хейдин.

— Она потеряет сознание, — уверяет он его. — Ее тело не выдержит. — Потянувшись, он щелкает выключателем на стене, и в углу загорается красный свет. Рядом с ним находится динамик. Кто бы ни находился в комнате наблюдения, он сейчас слушает нас.

Дергаю руками и тяну, пытаясь освободить шею, но кожаный ремень, обмотанный вокруг, душит меня. Я кашляю и отплевываюсь, слюна вытекает через отверстие в середине кляпа.

Сэинт поворачивается ко мне лицом, и я глазами умоляю его остановиться. Его глаза не отрываются от моих, когда он подходит ко мне. Я вздрагиваю, когда что-то холодное протирает мою обнаженную лобковую кость. Я обнажена до самого низа. Это видно по тому, как холодный воздух из вентиляционных отверстий на потолке касается моей кожи.

Он делает это снова, и я закрываю глаза, пытаясь сдержать всхлип. Он меня моет. Да. Я та самая женщина. Они собираются поставить на мне клеймо. Вопрос в том, оставит ли он меня в таком виде после этого? Если да, то как скоро у меня онемеют руки? Разве не это говорил муж той женщины? Что она лишится чувств? Сейчас это может быть благословением, учитывая, как сильно горит моя кожа.

Мне не хватает воздуха, но я стараюсь не паниковать. Кажется, сердце сейчас выпрыгнет из груди. Может ли случиться сердечный приступ в двадцать один год? Уверена, это возможно.

Сэинт снова встает передо мной, и на этот раз я вижу горящий конец клейма. Мои глаза слишком мутны от непролитых слез, чтобы разобрать, что на нем написано. Да это и не важно. Я произнесла свою клятву перед лордами. В нашем мире они более властны, чем кровь. Я принадлежу ему, он может делать все, он пожелает.

— Сделай глубокий вдох, Эштин.

Его слова такие же холодные, как эта комната. Знаю, они адресованы тому, кто находится по ту сторону зеркала, но, тем не менее, от них у меня сводит желудок.

Сопли текут из носа, я делаю дрожащий вдох и напрягаюсь, молясь, чтобы он оказался прав, и я потеряла сознание.

Сэинт

На скотче, закрывающем нижнюю половину ее лица, написано: «Шлюха Сэинта». Я подумал, что это будет приятным штрихом к моему отношению к отцам за то, что они заставили меня причинить ей такую боль.

Эштин задыхается, ее тело неконтролируемо сотрясается, а глаза зажмурены — по лицу и скотчу текут слезы.

— Ты уверен?