Мне приходится ввести ее в дом голой. Наши отцы узнают, если на ней будет одежда. Как бы я ни хотел, чтобы она была полностью одета, это просто не вариант. Если наши отцы решат, что я проявляю к ней мягкость, они возьмут верх. Я не позволю причинить ей вред. Пусть лучше это сделаю я, чем они. Они убьют ее, потому что она им не нужна. По крайней мере, я сохраню ей жизнь.

Хейдин помогает мне уложить ее на спину, и я выхватываю из-под нее два ремня, протягивая их между ее ног. Туго натягиваю по обе стороны от ее киски, застегивая их под ее скрещенными руками спереди. У нас есть оба варианта: открытая промежность — два ремня и закрытая — один ремень. Все зависит от того, хотим ли мы, чтобы они удерживали что-то внутри человека или оставляли его открытым для использования.

Затем я закрепляю последний, который проходит вертикально по ее рукам. Она не сможет пошевелиться.

— Пойдем, милая. — Я поднимаю ее сломленное тело и несу к медицинской каталке, которую Джесси также доставила, пока Эштин была в ванне.

Как только я укладываю Эш на носилки, Хейдин широко разводит ее ноги в разные стороны и пристегивает лодыжки к встроенным медицинским фиксаторам. Всего на носилках десять фиксаторов. Это лодыжки, колени, верхняя часть бедер, а также грудь и шея. Запястья пристегивать нет необходимости, так как она в смирительной рубашке.

Я протягиваю один ремень поперек ее груди, а затем еще один, который обхватывает ее шею.

— Сэ-инт? — Она кашляет, ее тело дергается.

Я наклоняюсь, закрывая ее залитое слезами лицо и встречаюсь с ее тяжелым взглядом.

— Я люблю тебя, Эштин. — Я впервые произношу эти слова вслух, кому бы то ни было. Но я чувствую это уже много лет.

Она выгибает спину настолько, как только позволяют ограничители, и умоляет.

— Пожалуйста...

— Помни об этом, милая. Я люблю тебя так сильно, что мне приходится причинить тебе боль.

Она качает головой, слезы заливают ее красивые голубые глаза. Она начинает приходить в себя, и моя грудь сжимается. Она выживет. Но я не могу обещать, что моя любовь не станет причиной смерти нас обоих. Лорды научили меня сражаться до последнего вздоха, чтобы получить то, что хочется. Я сделаю то же самое для нее.

— Отпусти... меня. — Голос у нее хрипит, потому что Хейдин душил ее. Поэтому она кашляет, пытаясь прочистить горло. — Пожалуйста... Сэинт. Я просто хочу домой.

Мой желудок скручивает от ее слов. Теперь это ее дом. Ей больше некуда идти.

— Просто отпусти меня. — Носилки трясутся, она борется изо всех сил.

— Не причиняй себе боль.

— Отпустите меня. — Она выгибает шею и кричит, прежде чем разразиться рыданиями.

Хейдин трогает меня за плечо, и я смотрю на него, чтобы увидеть, как он протягивает последнюю часть ее одежды.

Беру и засовываю ей в рот большую черную каучуковую капу, следя за тем, чтобы она обхватила ее губами. Она защищает зубы и язык. Спереди из нее торчит трубка, через которую она может дышать в случае необходимости.

— Помоги мне. — Рявкаю я на него, когда Эштин приходит в ярость. Я боюсь, что она причинит себе боль.

Он держит обе стороны ее лица, пока я отрываю конец клейкой ленты, которую, очевидно, хотели, чтобы использовали. Он держит ее голову, помогая мне, пока я обматываю ленту вокруг ее головы, покрывая все от подбородка до носа, стараясь не закрывать отверстие в капе. Закончив, отбрасываю ленту в сторону, иду к тумбочке и достаю все, что мне нужно. Затем возвращаюсь к ней, беру ее заклеенные щеки, зубами открываю крышку маркера «Sharpie» и пишу на ленте.

Они хотят, чтобы я сделал ее своей? Тогда я так и сделаю.

Хватаю одеяло и набрасываю его на нижнюю часть тела Эштин, чтобы никто не видел ее, пока мы выходим из комнаты.

Эштин

Раз, два, три, четыре... Считаю проносящиеся мимо жужжащие флуоресцентные лампы, глядя в потолок и стараясь не обращать внимания на жжение кожи. Не могу контролировать ни одну часть своего тела. Я пристёгнута к медицинской каталке, а Хейдин и Сэинт толкают меня через Карнаж.

Зрение, наконец, вернулось, но они лишили меня голоса с помощью кляпа. Громоздкий и резиновый, он заполняет мой рот. Зубы впиваются в него, слюна стекает по задней стенке горла, и время от времени я захлебываюсь ею. Они не обращают на меня внимания. Лента, которой он обмотал мои щеки, щиплет кожу.

Я люблю тебя, милая.

Его слова повторяются в моей голове, как песня на повторе. Это то, что хочет услышать каждая девушка, верно? Я слышала, как другие в Баррингтоне говорили, что любить трудно. Я никогда им не верила. Любить Сэинта было самым легким делом в моей жизни.

До сих пор. Почему это должно быть так болезненно? Почему я такая глупая?