— Ладно… — буркнул он, — не буду. Только чуть-чуть. Можно?

— Только если пообещаешь держать меня за руку.

Он закатил глаза, как взрослый, и вздохнул громко.

— Ну лааадно… но ты мне купишь булку! С сахаром! А еще… можно банан?

— Банан зимой — ты с ума сошел?

— Ну… я просто спросил, — пожал плечами он и снова прижался ко мне, теплый, смешной, живой.

Я закрыла глаза и вдохнула его запах — как будто душа моя на секунду перестала болеть. Он не знал ничего. Он не спрашивал, не говорил, просто был рядом. Маленький мальчик с тяжелым именем и незримым грузом за спиной, которого я оберегу ценой чего угодно.

Он уже побежал обратно, прихрамывая на одном ботинке — тот всегда сползал — и закричал на ходу:

— Маааам! Смотри, я динозавр! Я тебя съем, если не пойдешь со мной!

— Только после обеда! — крикнула я в ответ и засмеялась.

И в эту секунду мне показалось, что, может быть, все будет не так страшно. Пока он рядом — я держусь. А если даже и весь мир против — я за него глотку перегрызу кому угодно. Потому что он — мой. Все. Моя жизнь теперь не про страх. А про него. Про Лешу.

Леха

Детский сад был окружен ржавыми железяками — криво сваренные прутья, облупленные от времени, вросшие в землю, как кости старого зверя. Я стоял с руками в карманах, прислонившись плечом к забору, и смотрел, как в глубине двора копошатся дети. Верещание, визг, крик, звонкий смех — все это било в уши, как щелчки спичек о наждачку. Территория — как клетка, только с детскими качелями.

Глазами шарю по окнам — не она ли? Нет. Мелькают воспитательницы в фартуках, в халатах — чужие лица. Я уже было собрался уходить, как слева доносится всхлипывание. Настоящее, детское — не каприз, а обида. Оборачиваюсь.

Сцена как из плохого фильма — пацан, мелкий, коричневые вихры торчат в разные стороны, нос в слезах, ручонки тянутся сквозь прутья — за машинкой, что упала по ту сторону. Он тянется, психует, пинает землю ногой и орет в голос, словно весь его мир — это эта долбаная игрушка, что упала туда, где ее не достать.

Я молча подхожу, опускаюсь на корточки. Машинка валяется у забора — пластмассовый "Москвич", облупленный, но с номерами. Поднимаю, рассматриваю, и взгляд поднимаю на него. Он уже замер, глаза уставились на меня — не со страхом, с любопытством. Сжал пальцы на решетке, сопли под носом, губы подрагивают.

— Дайте, пожалуйста, машинку… — шепчет он так, будто мир рухнет, если я не отдам.

— Держи, мелкий, — хриплю я и протягиваю.

Он от радости хватает машинку и улыбается — по-настоящему, так как могут только дети. Чисто. Без дерьма и двойных смыслов.

— Спасибо! Я не мелкий! Я Леша!

Я почти усмехаюсь. Почти. В уголке губ что-то дрогнуло.

— Тезка значит… Я тоже Леха.

Он кивнул с серьезным видом, машинку прижал к груди.

— Я пойду… Мама не разрешает с чужими говорить.

— Даже если этот чужой спас твою тачку от позорной смерти?

Он задумался, а потом выдал:

— Все равно нельзя… но спасибо. Я… я вас угощу булочкой с сахаром! И бананоооом! Мама обещала купить!

Повернулся и побежал обратно, оставляя за собой след радости, как хвост кометы.

— Бананы… зимой… — буркнул себе под нос.

Я закурил. Щелкнул зажигалкой, чуть прикрыл ее ладонью от ветра. Сигарета медленно тлела в пальцах, дым вырывался на свободу, как злость изнутри, размытая и вязкая. Я втянул воздух, выдохнул в сторону, глянул по сторонам — мелкий уже растворился среди других, кричащих и скачущих по асфальту. Хриплое, ворчливое "пап-пап-пап!" разносилось с разных концов двора. Я уже собирался развернуться и уйти. Поднял плечо, поправил воротник и шагнул в сторону машины, когда вдруг снова услышал этот писклявый голос, четко, как удар под ребра:

— Ма-мааа, пойдем за булочкой с саха-ром!

Я остановился. Уголки губ дернулись в ухмылке — ну вот, пацан слово держит, угощать пошел. Я уже хотел идти дальше, но тут…

— Сейчас пойдем, как и обещала.

Сигарета зависла в пальцах. Глаза в землю. Голова стучит.

Не может быть .

Развернулся медленно, как будто все замедлилось в гребаном фильме. Перевел взгляд — и сердце в ребра вмазалось.

Катя.