— Нет, Колян. — Кирилл стряхнул пепел прямо на пол. — Это чтобы ты не попал к тем, кто сначала ломает пальцы, а потом спрашивает, как звать.

— И не надо делать из себя жертву. — Я наклоняюсь вперед. — Ты ж сам все понял. У тебя мясо идет налево. Ты на нале рубишь, ты на документах мухлюешь, ты шкурку гонишь на обувную, сало — на технуху. Мы просто знаем цену за твою хитрожопость.

Он откинулся в кресле, пот выступил по лбу.

— А если я… не соглашусь?

Я смотрю на него как на мешок говна. — Тогда утром ты проснешься, а склада уже не будет. Люди разбегутся. Проверка придет. Потом пожар. Потом кредиторы. Потом тебя найдут на стройке — в мешке из-под цемента. Тебе это надо?

Тишина. Он выдохнул, вытер лоб рукавом. — Хорошо… я понял.

— Рад, что ты умный. — Дима хлопнул его по плечу. — Пятница — день встреч. Первый взнос — завтра. Не тяни. Мы пунктуальные.

Я встал, подошел к двери, но остановился. — И вот еще, Коля. Не вздумай умничать. Мы к тебе по-людски. Но если ты нас попытаешься кинуть — тебя даже в морозилке не найдут.

Я хлопнул дверью, ветер сорвался с угла, в лицо — холод, как будто сам район решил сказать: «Вернулись, сукины дети». Мы шли к машине молча. Мясной уже, наверное, на стакан налил от страха. Я открыл водительскую дверь и сел. Кирилл рядом. Дима сзади. Сигареты у всех почти одновременно.

Кирилл усмехнулся, щелкнул зажигалкой. — Ну, обосрался по полной. Уж думал — в штаны пустит.

Я повел плечом, включая зажигание. — Надо было сразу по башке пепельницей, чтоб мозги включились. Но вроде дошло.

— Дошло-дошло, — хмыкнул Дима сзади. — Ты видел, как у него глаз задергался, когда ты про "мешок из-под цемента"? Уверен, сдохнет раньше, чем вякнет.

Я выехал со двора, проехали мимо сторожа — тот даже не взглянул, в будке свет потух.

— Восемьдесят — это жирно, — сказал Кирилл, смотря в окно. — Думаешь, потянет?

Я фыркнул, сделав затяжку. — Потянет, если жить хочет. А не потянет — поставим другого. Там таких как он — под каждым магазином по два. Только свисни.

— Думаешь, его кто-то крышевал до нас? — спросил Дима.

Я пожал плечами, выруливая на трассу. — Если и был кто — значит сдулся. А если не сдулся, то скоро к нам сам приползет, узнать “а что за ребята приехали”. Зареченский не та дыра, чтобы про нас никто не знал.

Кирилл хмыкнул. — Все по классике. Вернулись, забрали, теперь держим.

— Идет, брат. — Я бросил окурок в окно.

Подъехал к старой многоэтажке. Заглушил мотор, сигарета доживала последние секунды на губе. Глянул в лобовое.

— А теперь вываливайтесь. — бросил я, не оборачиваясь.

— Спешишь куда? — хмыкнул Кирилл, подтягивая куртку.

— Есть незакрытые вопросы. — ответил я глухо, сжав руль до хруста костей.

Парни вышли молча. Дима захлопнул дверь, хлопок разнесся по двору как выстрел. Я снова завел движок. Плавно, без визга. Машина поползла по двору, как зверь по своей территории — спокойно, уверенно. Зареченка — сердце гниет, но все еще бьется. Мой район. Мои тропы.

Я ехал не быстро. Смотрел на все: на окна, за которыми гасли судьбы; на детскую площадку, где теперь собирались не дети, а те, кто еще вчера резал в соседнем дворе кого-то за “не так посмотрел”; на тень у подъезда, где мог быть кто угодно — от торчка до стукача.

Квартира на третьем этаже, обшарпанная дверь с облупившейся краской, запах кошек и старого ковролина. Сталинки в Зареченке пахнут одинаково — тоской, капустой и чужими бедами. Я постучал два раза. Глухо. Тихо. Уже собрался повторить — замок лязгнул, и дверь приоткрылась. Лена. Глаза — круглее блюдец. Лицо — как у мыши, что впервые увидела капкан. Улыбка в секунду слетела, и она хотела захлопнуть — но я спокойно подставил носок ботинка. Не грубо. Просто четко, чтоб без шансов.

— Ну что вы, Елена Владимировна. Не гостеприимно как-то. — Голос спокойный, почти ленивый, но с нажимом, чтоб понимала — это не визит, это необходимость.

— Чего тебе? — Голос дрожал, руки сжаты в кулаки. Привычка. Значит, чувствует.

— Поговорить. — Я зашел, не дожидаясь приглашения. Направился на кухню как к себе домой. Стул скрипнул подо мной, я устроился удобно, как будто ждал кофе с сигаретой, а не ответа на вопрос, который сжигал меня изнутри четыре года.

Она села напротив. Бледная. Плечи напряжены, глаза бегают. Чужая в своей же квартире.

— Как живешь, Лена? Говорят, из школы ушла?