Нас подняли еще до сигнала. Замок щелкнул, как щелбан по затылку, и в проходе встал вертухай с голосом, будто гвозди жрет.

— На промку, быстро! Живее, черти, не на курорт приехали! — его голос резанул по бараку как лезвие. Мы встали не сразу. Просыпались не мы — просыпалась привычка. Пацаны молча натягивали бушлаты, Кирилл матернулся под нос, Валера зевнул, хрустнув шеей, а я просто поднялся, не говоря ни слова. Делать гвозди — это тебе не в карты резаться. Там металл, там ритм, там запах железа и сгоревшей кожи, и каждый, кто не в темпе — уже обуза. Вышли по двое, шаг в шаг, как положено. Воздух сырой, воняет чем-то техническим, как будто кто-то кипятил масло с железной стружкой. Заводской цех встречал нас гулом — в нем не разговаривали, в нем существовали. Нам выдали по рабочей — штаны в масле, фуфайки, перчатки с пальцами, как у трупа, полусгнившие. Я взял молот, сел за станок. Передо мной — заготовки. Чертовы прутья, которые мы кроили на гвозди. Кирилл рядом — у него молот старше, ручка треснута, но хрен выбьешь. Валера уже матерился, с самого утра криво пошел металл. Я сбил первый гвоздь — хлесткий удар, звон в кости, и дальше, по ритму. Один. Второй. Третий. Как барабанная дробь, только каждая — по судьбе.

— Чего молчишь? — буркнул Валера.

— Пальцы считаю. — ответил я. — В прошлый раз один дебил палец оставил в заготовке, теперь на это гляжу иначе. Кирилл усмехнулся:

— Хоть гвозди с мясом пойдут. Новая партия для морга. Мы не смеялись громко. Тут за это не платят. Работа шла в ритме. Жестяные удары, запах перегретого масла, и надзиратель, что стоял у двери, будто дирижер оркестра, где вместо музыки — только стук, хрип и пот.

— Лех, слышал, что этого… нового, Хирурга тоже сюда переводят? — Валера кивнул в сторону дальнего стола.

— Говорили, будет в смене с нами.

— Ну и пусть. — сказал я. — Пусть поработает. Кровь уже лил — теперь пусть гвозди кует. Кирилл щелкнул пальцами по металлу:

— Главное, чтоб не перепутал металл с людьми. А то вдруг решит, что по черепу удобней стучать.

Я сбивал очередной гвоздь, когда в проеме появился он — вертухай с хриплым голосом и пастью, как у псины, которой давно не давали кость. С ухмылкой, с той самой, что хочется разбить молотом.

— Слышь, семья, в стройку играем? — он посмотрел на нас с издевкой. — Или вы тут гроб себе строите?

Рядом с ним стоял он. Хирург. Не в рабочем, а в черной телогрейке. Спокойный, как гробовая тишина. В глазах — все тот же хлам из холода и расчета. Мы замерли. Не от страха. От интереса. Он стоял, будто сейчас скажет что-то. Но не сказал. Просто глянул. Сначала по всем — поверху. А потом прямо в меня. В упор. Глаз в глаз. Как в зеркало — только в таком, где отражение тебе не принадлежит.

— Ага, — хмыкнул вертухай, — смотрите как друг на друга глядите. Прямо мыло делить будете ? — Валера выпрямился, Кирюха отложил молот. Тишина натянулась как струна. Потом он кинул кивок в сторону:

— Вы двое, сдвинулись налево. Пусть ваш герой, — ткнул в меня, — покажет новенькому как гвозди делать. Кирилл фыркнул, глянул на меня.

— Это что, наставничество началось?

— Я хер его знаю, — буркнул Валера. — Но пахнет тут говном. Мы переглянулись. Без слов. Все понятно. Если вертухай ставит его рядом — не просто так. Это проверка. Или игра. Или просто капля яда, чтоб посмотреть кто загнется. Они пересели. Молча. Не сводя с него глаз. А он сел рядом. Ровно. Как будто всегда тут сидел. Я не обернулся. Просто посмотрел краем глаза. Он тоже.

Я гнул железяку дальше, ровно, ритмично, молча, как будто этот день ничем не отличается от предыдущих. Только шея гудела, и внутри сидела злость, несказанная, глубокая, как холодный нарыв. Он рядом работал тихо. Без суеты, без лишнего — как будто делал это годами. Пальцы крепкие, движения четкие, без раскачки. И тут он чуть наклонился вперед, не смотря на меня, а будто в стену. И сказал хрипло, тихо, будто между прочим: — Как там Катя, Лех?