Иногда тишина становится роскошью, которую можно себе позволить лишь украдкой, когда город немного отвлечен, когда жизнь притворяется, что она в порядке. У меня не было дел, не было обязанностей, не было оправданий — просто пустое утро, редкость, как забытая мелочь в кармане старого пальто. Я шла медленно, без цели, без мыслей, с руками в карманах, с головой опущенной, пока не оказалась у моста. Того самого, большого, красивого, как на картинке, но давно не глянцевого — уставшего, облупленного, с облезлыми поручнями, где краска уже сдалась ржавчине. Река внизу была спокойной. Я подошла к перилам, обхватила их ладонью, и просто смотрела вниз. Ветер гнал воду по кругу, водовороты сливались с мыслями, в голове была пустота, редкая, почти священная, и только он — дурацкий, вездесущий, предательский платок — снова сорвался с головы, как будто судьба каждый раз напоминала, что я не держу ничего крепко. Он закружился, как птица без крыла, улетел за ограждение и повис, уцепившись за пруток, как будто издевался — вот он, рядом, почти в ладони, но уже не твой. Я злобно выдохнула, схватилась одной рукой за перила, второй потянулась вниз, пальцы скребли воздух, пытались нащупать ткань, вцепиться хоть в угол, чиркали по металлу, почти достала — еще чуть-чуть — и тут я почувствовала, как вес уходит вперед, как тело начинает падать, как обувь скользит, как ноги теряют землю, и я сдавленно ахнула, закрыла глаза — секунду, одну гребаную секунду, где весь мир сжался в комок под ребрами, и вот она — бездна, тянет, зовет, жрет.

Но не дождалась. Чья-то рука — крепкая, твердая, железная — обвила меня за талию, врезалась в тело, прижала к себе, отдернула назад так резко, что воздух вылетел из легких, а сердце застучало, как в барабане. Я вцепилась в эту руку, как утопающий в спасательный круг, дышала тяжело, часто, глаза не отрывались от перил, от того самого платка, что все еще трепыхался, как напоминание о том, насколько я ничтожно слаба. Я стояла, прижавшись спиной к нему, пока до меня не дошло. Пока разум не включился. Я чуть не упала. Из-за платка. Из-за проклятого платка. Рука все еще держала, но уже не как спасение — как якорь. Я опустила взгляд на нее — жиластая, загорелая, с веной, пульсирующей на тыльной стороне, пахнущая табаком и чем-то металлическим. Он отпустил. Я сделала шаг вперед, спиной к нему, чувствуя, как в голове стучит, как виски звенят.

Потом обернулась. Медленно. Глаза еще ничего не понимали, но рот уже начал приоткрываться. Карие глаза — глубже, чем раньше, темнее. Волосы — те же, только длиннее. Черное пальто. Водолазка. Цепочка, тяжелая, как кандалы. И руки. Те самые. Сердце упало в пятки, потом обратно в горло, и я сделала шаг назад, будто ноги сами знали, что нужно спасаться, но уже поздно. — Первого раза было недостаточно, Катя? — хрипло, как сигаретой по ушам, будто из другого мира. Я обернулась на перила — ближе некуда, шаг назад и я опять над пропастью. Но дело было не в мосте.  — Леша… — выдохнула я, как выстрел в сердце.

Его взгляд прожигал меня, холодный и сосредоточенный, будто натянутый прицел, будто в любой момент он выстрелит не пулей — словом, и этим словом будет приговор. Я стояла, тоже ледяная, будто внутри меня уже не сердце, а ком гвоздей. Может, это не он? Может, сон, морок, глюк? Но нет, это Леша. Черт подери, это Леша. Он смотрел так, как не смотрел раньше — не мальчишка с раскаленной головой, не тот, кто пел песни под моим окном, а тот, кто видел смерть, кто с ней, может, даже пил, обнимался, спал. Возмужавший, жесткий, с челюстью, как гранит, с глазами, где уже нет ни пощады, ни прошлого. Я задыхалась. Внутри все спазмировалось, дыхание перекрыто, словно кто-то затянул ремень вокруг горла.

— Почему ты здесь… почему…

— Почему не в тюрьме? — он перебил, быстро, с этой своей новой уверенностью, с этим новым ядом в голосе, и мне показалось, что кто-то ударил по диафрагме.

Я попыталась вдохнуть, но горло не пускало, язык прилип к небу, слова не собирались. Он усмехнулся — не радостно, не по-доброму, а горько, с оттенком того самого зла, что накапливается за решеткой.

— Это все, что тебя интересует? — спросил он. — Не скучала, Кать?

Я сжала зубы, скулы свело. Я чувствовала, как вспыхивает щеки, как грудь колотится изнутри, будто ураган в клетке. Он сделал шаг, сунул руки в карманы, как будто пришел не с разборкой, а так — на дружеский разговор под дождем.

— Ты следил за мной? — прошипела я, — Ты вчера вернул мне платок? С цветами…

Уголок его губ дрогнул. Все стало ясно. Конечно он. Кто же еще? Этот проклятый платок. Эти цветы. Все как тогда, но уже не про любовь, а про расплату.

— Ни одного звонка… Ни письма… Ни визита… — голос его стал тихим, но от этого только страшней, — Вычеркнула? И как тебе жилось, а? Кошмары ночью не снились?

Каждое слово — как удар, как лезвие, как шило под ногти. Я узнавала голос — но не человека. Этот голос принадлежал Леше, но Леша так не говорил. Раньше. До тюрьмы. До разлома.

— Это Саша сказал? Он сказал тебе, где меня найти?

Спросила я, неуверенно, но холодно, стараясь держать лицо, хотя руки уже тряслись. Его глаза за секунду стали черными, как бездна, в которую бросаешься, не зная, выплывешь ли. Он сжал челюсти, одна бровь поднялась — и я уже знала: все, что я скажу — будет против меня.

— Шурка? Он приезжал к тебе?

Он будто выплюнул это имя, как яд, как проклятие. Я сделала шаг назад.

— Просто уезжай, ладно? Уезжай, Леша.