— Да. — Тихо. Отводит взгляд. Ногти грызет. — После… ну, ты сам понимаешь.

— Понимаю. — Я выдохнул и кивнул. — Время тяжелое. Люди грязь любят ковырять, особенно если она чужая.

Она только кивнула. А потом замолчала. Ждет. Она знала, зачем я здесь. Она, черт побери, все знала.

— Ладно. — Я подался вперед, локти на стол, смотрю в упор. — Где она?

— Не знаю. — Сразу. Без паузы. Только голос чуть сорвался, и глаза резко в сторону.

— Адрес. Работа. Что угодно. — Я не знаю. Я спокойно выдохнул дым.

— Ты ж не дура. И не сука. А если начнешь врать — я сукой тебя сделаю. Она напряглась. Смотрит в пол. Я подался вперед, положив локти на стол. — Ты ж с ней близка была, да? Подружки, сплетницы.

Она дернулась, но молчит.

— Я не знаю где она. Она исчезла. Уехала, после суда. Сразу. Ни с кем не общалась. — А ты следила? — Нет… — Мне не хочется трясти весь Зареченский. Мне приятнее, когда люди по-хорошему разговаривают. Как ты сейчас.

Я затушил сигарету об тарелку.

— У тебя муж на стройке, да? Бетон льет, стены кидает. Мужик нормальный, мне его жалко. Правда. Но, Лен, бывает в жизни… неаккуратность. Каска не спасает, балка — тяжелая. Понимаешь, к чему я?

Она покраснела, побледнела, губы задрожали.

— Не надо, прошу… — Тогда говори. Все, что знаешь. — Я знаю только где она работает. Садик… Девятый номер. Она там с весны. Ушла в другую жизнь. — Это все? — Да.

Катя

Утро началось с запаха каши и влажного мыла, которым всегда отдает садиковский коридор — будто время здесь застыло на одном и том же утре, вечном, сером, но почему-то теплом. Я вошла в группу, привычно улыбаясь, и дети как по команде вскочили с маленьких стульчиков — кто-то бежал обниматься, кто-то кричал из угла: "Катерина Сергеевна, у Артема сопли!", кто-то уже успел намазать пластилин на окно. Моя маленькая армия. Бесконтрольные, шумные, смешные, вечно голодные до ласки и внимания.

— Так, солдатики мои, построились! — крикнула я весело, хлопнув в ладоши. — Кто не успел, тот после тихого часа будет вытирать носы остальным!

Смех, визг, хлопанье босыми пятками по линолеуму — не жизнь, а музыкальный ящик с хаосом вместо мелодии. Я наклонилась к Машке, застегивая на ней свитер, в который она упорно лезла головой вперед.

— Маш, ты почему у нас как торпеда? Спешишь кого сшибить?

— Ага! — хихикнула она, вытирая нос о мое плечо, — Деда Мороза!

— У нас октябрь, Маш. Дед Мороз сейчас на юге, в отпуске.

— Он ко мне во сне приходил, — уверенно заявила она и побежала к шкафчикам, забыв уже про свитер.

В углу Тимка усердно крошил печенье на ковер. Я подошла молча, присела рядом, наблюдая, как он выстраивает из крошек "гараж". Он не говорил почти совсем, только взгляд у него взрослый, тяжелый. Я положила руку ему на плечо, и он посмотрел, не испугавшись, просто посмотрел — будто взвешивал, можно ли мне доверить свою тишину.

— Строим? — спросила я.

Он кивнул.

— Тогда давай помогу крышу сделать. А то дождь пойдет — машинам хана.

И он протянул мне половинку печенья, как кирпич.

В такие моменты я чувствовала, что не зря живу. Не зря поднимаюсь в пять утра, не зря учу себя улыбаться, даже когда внутри скребет. Здесь никто не спрашивал, кем ты была и кого потеряла. Здесь ты — Екатерина Сергеевна, которая лечит пластырем разбитые коленки и знает, как спрятать страх в крепком "все будет хорошо".

Я успела только встать, как вдруг сзади раздался топот маленьких ножек и кто-то со всего разбега влетел мне в ноги — обнял крепко, будто боялся, что я могу исчезнуть. Я даже пошатнулась от неожиданности, но тут же узнала его запах — немного ваниль, немного уличной пыли и мятной зубной пасты, которую он ел больше, чем чистил ею зубы. Мой Леша.

— Мааам! — пропищал он, задирая голову и улыбаясь так, что на щеке появилась ямочка. — А мы гулять пойдем с тобой? После садика? Очень-очень надо!

Он смотрел на меня снизу вверх, весь в каком-то почти животном ожидании — носик красный от мороза, глаза блестят, пальцы цепко вцепились в мой фартук. Я присела, взяла его за щеки и поцеловала в лоб.

— Пойдем, если ты пообещаешь, что не будешь кидаться палками в прохожих, как в прошлый раз.

Он сразу надулся, глаза бегают.

— Я не сильно! Он сам попался! Он… мимо шел!

— Леш.