Голос дрожал, я еле сдерживала слезы, язык прокусывала, чтобы не завыть, чтобы не взорваться. Но они уже шли — слезы, тяжелые, горячие, как расплав. Я отвернулась, пошла прочь, быстрым шагом по мосту, ветер хлестал лицо, и все расплывалось, и весь мир сжался в один спазм — все было болью, страхом, злостью. Пока он не схватил меня. За запястье. Резко. До боли. Развернул к себе. Стоял так близко, что его запах ударил в нос, этот старый, знакомый, мужественный, как кожа, как табак, как прошлое. От него кружилась голова. От него хотелось и умереть, и спрятаться, и остаться.

— Уйти? — спросил он, с ядом, с презрением, с холодной насмешкой. — Ты что, Кать, я только пришел. И очень хочу познакомиться с еще одним Лешей.

Слова врезались в меня, как гвозди в гроб. Он не отпускал запястье, кожа под пальцами горела, словно он прожигал меня. Я знала, что он говорит. Я знала, о каком Леше. Моем. Единственном. Маленьком.

Я вырвала руку, сделала шаг назад, голос сорвался в шепот:

— Не смей…

Он шагнул ближе, глаза — как тьма, в них бушевал шторм, которого я не могла остановить.

— Это ведь мой сын?

Сердце сжалось. Тиски. Железные. Сдавили грудь, дыхание сорвалось, колени дрожали, как у пьяной, и все, что я смогла выдавить, — было криком в пропасть.

— Нет… нет! Он не твой сын!

Паника захлестнула, слезы уже были не просто слезы — истерика, крик, гнев, ужас. Я плакала, как в бреду, как в кошмаре, в голос, захлебываясь, глотая воздух, пытаясь убежать от слов, которые вырвались наружу. А он стоял. Смотрел. И молчал. Молчал так страшно, что казалось — молчание это хуже крика. Я чувствовала, как в груди все рушится, как ломается внутри меня стержень, как Леша — этот, новый, посттюремный, злой, чужой — ломает мою новую жизнь одним взглядом. И все, что было — коту под хвост. Все.

Он двинулся ко мне одним движением — резким, точным, будто хищник, уставший от охоты, но все еще помнящий, как рвется жертва. Пространство между нами схлопнулось, как вакуум, и он уже был рядом, так близко, что воздух между нами стал общим. Его ладони обхватили мое лицо, горячие, крепкие, с натруженными пальцами, с тяжестью прожитых лет. Это не была сила, чтобы раздавить, это было как железо, спрятанное под бархатом: держал, будто боялся, что снова исчезну. Я тяжело дышала, горло сжато, грудь вздымалась в рывках, глаза налиты слезами, что сгорали прямо на щеках от жара его близости. Его нос коснулся моей щеки — сначала легко, еле-еле, как прикосновение призрака, потом прошел вниз, к шее, вдохнул запах — резко, глубоко, будто вдыхал саму память, как будто по моей коже он читал историю, которую не простил. Мурашки пошли по телу, как холод по обнаженной спине, ноги будто налились свинцом, я не могла двинуться, не могла выдохнуть.

— Мой сын, знаю, что мой. Не морочь мне голову, — выдохнул он хрипло, голосом, который был ниже дыхания, но громче выстрела. Он не отпускал, ни взглядом, ни телом, ни намерением.

Нет. Нет. Нет.

— Это сын Гены, — выдохнула я, как пощечину, как удар в лицо, потому что не могла иначе, потому что нужно было отрезать, выжечь, убить надежду до того, как она убьет меня. Ниже уже не падала, да. Но это был не выбор — это был приговор. Потому что я не могла впустить его в нашу жизнь, в Лешину жизнь, где он, черт возьми, был пока в безопасности.

Он зарычал. Не крик, не ругательство — рык, как у зверя, что лишился добычи. Его пальцы скользнули в мои волосы, обвили затылок, и он сжал их, не до боли, но до оголенного нерва, от чего у меня сорвался с губ приглушенный стон. Я раскрыла рот, чтобы вдохнуть, чтобы хоть как-то не задохнуться под тяжестью того, что происходило.

— Черта с два, — прошипел он, — Он не похож на него — это, блядь, во-первых. А во-вторых, Катенька… твоего сына ты, значит, назвала не в честь отца, а любовника?

Щеки горели, руки дрожали, но я все равно подняла голову, глядя в его глаза, будто сквозь них хотела пробить стену.

— Моего деда звали Алексей. В честь него и назвала.

Он на мгновение ослабил хватку, взгляд стал чуть мягче, его палец провел по моей щеке, стирая слезы. Грубый палец. Мужской. И все же в этом касании было что-то… страшное. Он посмотрел на мои губы. Только на миг. Мельком. Но сердце тут же сорвалось с цепи, застучало так громко, будто весь мост слышал, будто весь город сейчас знал, что я не могу совладать с собой, как бы сильно ни хотела. А потом снова взгляд в глаза. Не отпускает. Не отпускаю.

Я не скажу ему. Как бы больно это ни было. Пусть ненавидит, пусть считает тварью. Но я мать. Я защищаю, даже если приходится врать. Даже если надо предать.

— Леша — сын Гены, — выдавила я хрипло, почти шепотом, — если ты забыл, он был моим мужем. А ты уже большой мальчик. Знаешь, чем люди в браке занимаются.

Он сжал челюсти. Его зрачки расширились, как у зверя, когда тот готов броситься. Рука в волосах снова сжалась, крепко, резко, как будто он хотел, чтобы я чувствовала — до самого мозга, до корня. И резко отпустил, тяжело дыша, как после драки, и отступил на шаг назад.

— Не верю я тебе, — хрипло бросил, почти с сожалением, почти с ненавистью, но уже не с отчаянием. Просто констатация. Приговор.