Стоит в пяти метрах, в пальто, с пакетом в руке. Волосы убраны, как раньше, когда она шла на работу. Губы шевелятся — она улыбается. Глаз не видно — ветер дует, она прикрывает рукой лицо. Но я знаю. Я знаю эти пальцы. Я мог бы их по косточкам узнать в темноте.

И рядом с ней — мелкий.

Держит ее за руку.

Пацан с коричневыми вихрами, тот, кому я минуту назад отдал машинку. Говорит ей “мама”. Смотрит на нее снизу вверх, так, как смотрят на что-то святое, как будто она центр его мира. А она гладит его по шапке.

И меня вырубает изнутри.

Леха

Что-то внутри сжалось — противно, тягуче, будто кто-то кулаком схватил желудок и не отпускал. Не укладывалось. Не лезло ни в одну гребаную щель моей башки. Сын. Именем моим звать. Леша. Как нож под ребра. Медленно, с накатом. Я выдохнул сквозь зубы, глядел на нее, как в первый раз, как будто с того двора не прошло вечности. Изменилась. Не сильно, не до неузнаваемости. Но изменилась. Волосы теперь длиннее, лицо спокойней, и что-то мягкое проскальзывает во взгляде, когда она смотрит на этого пацана.

На моего? Черт его знает, но башка уже вырисовывала все без моего разрешения. Смотрел на пацана — темные волосы, как у меня. Карие глаза — мои глаза. Губы ее. Мелкий. Стоял там, цеплялся пальцами за прутья, и в груди скручивалось, как в животе у голодной собаки. Я сглотнул, с трудом. Горло будто песком засыпало. Руки в карманы засунул, чтобы не тряслись.

Мой сын?

Мелькнула мысль — а может Генкин? А потом врезало — не, нихуя. Она тогда только со мной была.

А вот теперь вот он — пацан, четыре года максимум. Все сходится. Против воли провел ладонью по лицу, будто хотел стереть все, что видел. Но не вышло. Стоял, как вкопанный, будто сам себе в спину выстрелил. Не верил. Не хотел верить. И верил одновременно. Сука, сердце гремело, как в подъездной клетке, а я стоял, сжав кулаки в карманах, не шелохнувшись. Только смотрел. На нее. И на него. Как на украденное. Как на то, что мне по праву, но отняли.

Они вышли из садика, медленно, будто не спеша возвращались в свою реальность, в ту, где не было меня, не было грязи, крови, приговоров и зон. Он держал ее за руку — мелкий, в смешной куртке с кривым замком, в шапке, сползшей, с этими своими вихрами, как у меня в детстве, только лицо светлое, как у нее. Смеялся, скакал, что-то ей рассказывал, дергал, а она наклонялась к нему, слушала, улыбалась, как раньше. Я шел за ними — не впритык, не как маньяк, а как тень, растворенная в вечернем воздухе, сливаясь с подъездами, с машинами, с урнами и сраными лужами, что отражали небо так, будто оно уже давно мертво. Глядел, не моргая, не отрываясь, как с голодухи глядишь на хлеб. Может, я ошибся? Может, не мой? Может, не она? Может, все это — наваждение, плод больной башки, что четыре года гнила под потолком с каплями и чужими стонами. Но он держался за ее руку, крепко, цепко, как я когда-то держался за лопату в бою, как будто знал: отпустишь — сдохнешь. И она — такая же. Ни страха в лице, ни тревоги, просто спокойствие, как у женщины, что выжила. Ветер подул резкий, как удар в затылок, сорвал с ее головы платок — он закружился в воздухе, как чайка с перебитым крылом, и понесло его назад, в мою сторону. Она резко обернулась, будто инстинктом, следом — пацан. Я вздрогнул, отпрянул, юркнул за угол кирпичной пятиэтажки, прислонился к стене, дышал тяжело, как будто сердце выдрали и кинули в ведро с гвоздями. Пауза. Минута. Молчание, только ветер свистит, как сирена. Я выглянул осторожно — они уже пошли дальше, спиной ко мне, она поправляла волосы, он болтал рядом, свободной рукой тыкал в витрины. А платок все еще плясал в воздухе, крутился, будто дразня. Я шагнул, подался, за ним, резко, почти вбегая, успел ухватить — пальцы сжались, ткань теплая, тонкая, знакомая. Поднес к лицу, вдохнул, и в башке ударила та самая нота — запах ее кожи, как в то утро. Меня переклинило.

Я зарычал. Платок в кулак — крепко, так что побелели костяшки. Глаза — обратно на нее. Не на пацана, не на дорогу, не на город. На нее. Она шла, как будто ничего не было. А у меня внутри — ураган. Четыре года ада, боли, предательства, надежды, гнили и ярости — все вспыхнуло снова, как бензин на открытом пламени. Я смотрел на нее, как зверь на свою потерянную стаю. Моя. Слышишь, Катя? Моя. И пацан твой — тоже мой. И ты не спрячешься. Потому что я — вернулся.

Катя