Он прошептал это прямо в губы, с хрипом, с дрожью, а потом вдруг отпустил мою ногу, и пока я пыталась сообразить, что происходит, подхватил меня, поднял так легко, будто я весила ничего, и аккуратно опустил на диван, не бросив, не толкнув, а уложив, как будто я была из стекла, как будто этот момент был священным. Он оказался сверху, навис над мной, на секунду задержался, смотрел в глаза, и потом, не отводя взгляда, стянул с себя джинсы вместе с трусами, за одно движение, без паузы. Он провел пальцами по моему лицу, нежно, так, что я закрыла глаза, едва не заплакала от этой простоты.

— Ты такая красивая… ты даже не понимаешь, как ты на меня действуешь…

Он поцеловал меня в висок, потом в щеку, потом снова в губы, и пока я дышала, коротко, сбито, он поднял мое бедро, осторожно, и положил себе на талию, будто спрашивая этим жестом: можно?

И мне вдруг захотелось сказать ему все сразу, выложить все, что копилось годами — как каждый раз, когда я видела его, где-то глубоко внутри, в самой глухой, мертвой части себя, просыпались бабочки, выжившие в пожаре, которым была моя жизнь, и как с самого начала, еще когда я делала вид, что не замечаю его, я все равно уже тогда видела — это он, он, тот, кого я когда-то боялась даже придумать себе, чтобы не разочароваться, он — не с мягкими словами и чужими масками, а такой, какой нужен мне: сильный, настоящий, способный сломать руку любому, кто хоть на шаг ко мне приблизится с грязными мыслями, но рядом со мной — трепетный, будто я не тело, не бремя, не обязательство, а что-то свое, родное, как будто я — просто любимая . И от этой мысли, от ее внезапной силы, в уголках глаз защипало, скапливались слезы, я не замечала их, не чувствовала даже, пока не посмотрела ему в лицо — и оно изменилось. Брови сошлись, губы чуть дрогнули, он молча провел большим пальцем по моей щеке, утирая эту воду, не с упреком, не с жалостью, а так, будто прикасается к боли, которую уважает.

— Я никогда не причиню тебе боль, — сказал он тихо, глядя прямо в глаза, — и если ты скажешь «остановись» — я остановлюсь.

И я сразу, не думая, улыбнулась, едва заметно, потому что больше всего хотела, чтобы он не останавливался.

— Только не останавливайся.

Он кивнул, будто заключил со мной невидимую клятву, и поцеловал в уголок губ — медленно, сдержанно, как будто не хотел разбудить во мне страх, и потом, обняв за талию, аккуратно опустился, вошел в меня так нежно, так медленно, что я задохнулась. Я была готова к боли, сжалась, как делала всегда, потому что Гена врывался в меня как в дверь — резко, без внимания, без ласки, и я привыкла замирать, терпеть, ждать, когда станет не так остро, но сейчас — было не больно. Было… по-другому. Я даже не сразу поняла, что он уже внутри — я просто вдруг раскрылась, разогрелась, как будто тело само узнало его, приняло, открыло дверь без стука, и рот сам раскрылся от неожиданности, от этого нового ощущения, которое не сжимает, а наоборот — отпускает. Он остановился, не спеша, на полпути, и заглянул мне в глаза, дышал тяжело, как будто сдерживал себя изо всех сил, и сплел наши пальцы, крепко, по-настоящему, будто боялся потеряться в этом моменте.

— Все хорошо?.. Я… не тороплюсь, Кать… ты только скажи…

Я кивнула, не зная, как сказать, что сейчас — не больно, а будто возвращаюсь к себе. Он целовал меня в губы, в щеку, в шею, не прерываясь, шептал что-то короткое, просто чтобы быть рядом. А я лежала под ним, с поднятым бедром, с телом, которое впервые за долгое время ничего не боялось, и только сердце стучало так громко, что, казалось, он его слышит. И если бы я могла, я бы сказала ему: «Спасибо, что не больно. Спасибо, что как будто я настоящая». Но не сказала. Просто смотрела ему в глаза. И дышала.

Он двигался медленно, будто чувствовал не только мое тело, но и то, что было под ним — страх, память, зажатость, и не хотел пробить, не хотел взять, хотел просто быть внутри, быть рядом, быть настолько мягким, насколько может быть мужчина с руками, способными переломить хребет, но сейчас — обнимающими меня изнутри. И я, сама не веря, расслаблялась, принимала, раскрывалась, как будто все во мне понимало: это не про использование, это не про «возьми», это про «останься». Его толчки были медленные, размеренные, как будто он слушал не себя, а меня, и я дышала сбито, но не от боли, а от волн, что накатывали изнутри — непривычных, теплых, стирающих то, что было «до». Он чуть приподнялся, одной рукой оперся рядом с моей головой, другой — снова скользнул вниз, нащупал клитор и начал массировать, аккуратно, по кругу, одновременно с каждым движением вглубь, и я выгнулась, от сдерживаемого удовольствия, от того, что было сразу в двух местах.

— Вот так… чувствуешь?.. я хочу, чтоб тебе было хорошо… чтоб ты запомнила, как это… когда с тобой считаются…

Его голос был низким, хриплым, не от похоти, а от напряжения, от той тихой ярости, с которой он будто стирал из меня следы чужих рук, и я слушала его, как заклинание, и вжималась в него, и хваталась за его плечи, как будто боялась, что он растворится. Он целовал меня в губы, мягко, глубоко, язык скользил в такт движениям тела, и я уже не могла понять, где кончаются его пальцы, где начинается он сам.