— Вся дрожишь… ты у меня под кожей.
Его толчки стали глубже, чуть сильнее, но все равно нежными. Он шептал мне в шею, между вдохами, между резкими поцелуями, от которых кружилась голова, и каждый его звук будто говорил больше, чем любой мужчина до него.
— Вот так… хорошая… Я не знал, что так бывает…
Он застонал — низко, глухо, с хрипотцой, и этот звук прошелся по мне сильнее, чем любой поцелуй, и я выгнулась, невольно, от его движения, от того, как палец массировал клитор, будто знал меня лучше, чем я сама, будто внутри него жила только одна цель — довести меня до края, до тряски, до крика. Он прижимался ко мне всем телом, ловил каждый мой стон губами, целовал рот, в который я не могла вдохнуть, язык скользил мягко, влажно, почти грязно, и в этом поцелуе было что-то унизительно сладкое — как будто я принадлежала ему вся, а он это чувствовал кожей.
— Тебе нравится? Скажи мне, — прошептал он, уткнувшись лбом в мою щеку, дышал тяжело, будто сам едва держится.
— Да…
— Громче.
— Да, Леша… да…
Он целовал мои слезы, что я не замечала, касался губами виска, подбородка, а пальцы не прекращали своего — они двигались точно, жадно, будто он хотел выучить меня изнутри, довести до грани и запомнить, как я изгибаюсь, как судорожно сжимаю его руку, как дрожат ноги, как перехватывает горло от слишком сильного удовольствия. И я чувствовала, как что-то нарастает, горячее, быстрое, почти болезненное, и я уже не могла не стонать, не могла не просить, все тело напряглось, спина выгнулась, пальцы сжались в его плечах, ногти вонзились в кожу, и он снова застонал — громче, сорвался, ускорился, но все равно остался нежным, и этот контраст рвал изнутри.
— Я сейчас… — выдохнул он, почти в мой рот, — ты со мной?..
— Да…
Глава 19
Леха
Она уснула на моем плече, почти сразу, как будто все, что было между нами, вытянуло из нее остатки сил, как будто теперь она могла выдохнуть — рядом, в безопасности, без страха, без этой своей внутренней собранности, которую я всегда чувствовал у нее под кожей. Я не шевелился. Вообще. Как будто боялся спугнуть, как будто если пошевелюсь — исчезнет. Голова ее у меня под подбородком, волосы пахнут то ли мылом, то ли сигаретами, моими, наверное. Она дышит тихо, спокойно, и вся такая теплая, мелкая, но будто заняла все место во мне, и я лежу на этом диване, сердце в груди колотится, как будто не трахались мы, а из боя вышли. Я не знаю, че это, честно. Никогда так не было. С бабами у меня все просто: пришла — ушла, понравилась — спасибо, пока. А тут… не баба. Не девка. Не просто тело. Катя. И я с ней, блядь, не как с женщиной, а как будто все внутри остановилось и прислушалось. Сижу, руку кладу на ее плечо, тихо так, чтоб не разбудить, и смотрю в потолок, будто он мне подскажет, как не просрать это. Потому что страшно, сука. Потому что я не умею. А хочется. Хочется остаться вот так, с ней на плече, и чтоб весь этот долбаный мир подождал. И я не знаю, что со мной не так, но мне так нормально. Я сижу с ней — и не парюсь, кто там что подумает, кто чего спросит. Я сижу — и впервые в жизни чувствую себя гребаным счастливцем. Без бабок, без дел, без понтов. Просто с ней. С Катей. На этом чертовом диване. И все. Ни больше, ни меньше.
— Ну и как мне теперь тебя отпустить, а? — сказал я ей в волосы, почти шепотом, зная, что не услышит.
И она вздохнула во сне, как будто ответила. И я понял — мне кранты. По уши.