любовь не спасает — улица не прощает

Бригада:

Главный герой — Леха Громов (Гром)

Лучший друг — Сашка Зорин (Шурка)

2 друг — Костян Смирнов (Костян)

3 друг — Васька Рыжов (Рыжий)

4 друг — Серега Барский (Серый)

Девчонка — Светка Соколова (Малявка)

Главная героиня — Екатерина Сергеевна Лебедева. (Птичка)

Леша

Ларек стоит у дороги, облезлый, как жопа бомжа. Вонючий, пропахший перегаром и затхлой бумагой, с мутными стеклами, за которыми дремлет какой-то опущенный. Вчера этот утырок нас выставил, когда мы пришли на «стрелку». «Пошли нахер, шпанье, тут вам не фонд милосердия», — буркнул он, даже не посмотрев. Сашка тогда смачно харкнул на стекло, а Рыжий добавил: «Братва, ну что, принимаем клиента по безналу?»

Фонари светят так, будто лампочки у них на последнем издыхании. Дворовые шавки грызут какую-то тухлятину у мусорки, в окнах гундосит телевизор про Ельцина и демократию. Район отдыхает, только мы, как дебилы, идем совершать подвиги.

Я киваю Серому — у него вечно рожа, как у налогового инспектора: все не нравится, но участвовать придется. Рыжему вообще похер, он уже потирает руки, будто выиграл джекпот. Костян крутит отмычку, жмурится.

— Давай, бля, быстрее, пока этот петух не проснулся.

Щеколда у ларька хлипкая, как совесть барыги. Отмычка Костяна заходит, как ключ в родную квартиру. Щелк.

— Ну что, граждане, магазин работает, заходим без очереди, — ухмыляется Костян.

Васька первый лезет, лапает все подряд, как старый извращенец на толчке. Передает мне. «Яву», «Приму», «Мальборо»”Кэмел”. Хер знает, на кой черт нам «Ява» и “Прима”, но раз уж берем — то все.

— Все, блядь, хорош, съебываем, — шипит Шурка, дергая меня за рукав.

Но мне мало. Мне всегда мало. Я шарю дальше, натыкаюсь на что-то холодное. Стекло. Этикетка под пальцами шершавая, с каким-то гербом. Коньячок.

— Леха, ты, сука, бессмертный? Пора делать ноги, пока этот черт…

Бах! Вспыхивает свет.

— ЭЙ, ПИДОРЫ!!!

Внутри кто-то вскакивает, со стуком падает стул, мутная тень мечется за стеклом. Я отскакиваю, Рыжий уже дал джазу, Серый несется следом. Я хватаю Шурку за шкирку, и мы рвем когти через двор.

И тут — вой сирены.

Я оборачиваюсь и вижу мигалки, красно-синий свет мелькает по асфальту, отражаясь в лужах.

— МУСОРА!!!

Мы пролетаем через детскую площадку, прыгаем через старые покрышки, дергаем на себя ржавую калитку, срываемся в подворотню. Где-то щелкает рация, голос в мегафон:

— СТОЯТЬ, БЛЯДИ!!!

И я узнаю этот голос.

Сигареты выпадают из рук, рассыпаются по асфальту, но мне уже похер, я бегу, дышу жадно, как будто это мои последние глотки воздуха. Шурка несется рядом, ноги загребают грязь, дыхание тяжелое, будто в горле ком цемента. Рыжий рванул вперед, а Костя с Шуркой где-то позади — похоже, они в другую сторону сдристнули, лишь бы не попасться. Мы петляем между гаражами, прыгаем через чьи-то обоссанные картофельные грядки, перепрыгиваем через перевернутый тазик с кошачьим кормом. Где-то за спиной слышен вой сирены, скрип тормозов, бах — дверь патрульной тачки распахивается, хлопает, как капот у "шестерки".

— Стоять, шпана! — орет кто-то за спиной, но я даже не оборачиваюсь.

Оно нам надо? Конечно, нет. Мы не лохи, чтобы для мусоров стоять на месте и ждать, когда нас примут.

Рывок влево, в подворотню, где темно, где грязный снег лежит серыми комками под трубами, где воняет сыростью и мочой, где можно хоть секунду передохнуть. Я влетаю туда первым, прижимаюсь спиной к стене, сердце грохочет в ребрах так, что кажется, будто меня сейчас спалят по одному только стуку. Шурка рядом, держится за бок, но молчит, как и я. Главное — не дышать, не шевелиться, быть тенью.

Но потом я слышу этот голос.

— Где эти уроды?! — голос грубый, хриплый, я знаю его до каждой интонации.

Отец.

Блядь.