Он продолжал водить пальцами по мне медленно, но в этом медленно была такая нескромная, дерзкая сосредоточенность, как будто он изучал, как будто читал меня с кончиков, как будто каждый миллиметр моего тела был страницей, которую он раз за разом перечитывает, гладит, выучивает наизусть, и каждый новый круг его пальцев по моей плоти сводил меня с ума все глубже, все сильнее, пока дыхание не стало рваться из груди — влажное, хриплое, стыдное. Его прикосновения были уже не просто осторожными — они становились извращенно-тонкими, грязно-игривыми, будто он наслаждался самой мыслью о том, как мне тяжело от них, как я ломаюсь, как я молча прошу. Он сжал мою плоть сквозь ткань, грубо, резко, так, что я всхлипнула, а он только глубже выдохнул мне в губы. И тогда он сделал то, чего я не ждала — одним рывком отодвинул тонкую ткань в сторону, пальцами провел по мне без преград, по-настоящему, по влажному, скользкому теплу, и, не дав мне ни слова, ни шанса, скользнул двумя пальцами внутрь — резко, точно, и я задохнулась, всхлипнула, вцепившись в его шею, потому что мир у меня под ногами рассыпался, растворился, я больше не знала, где я, но точно знала, что хочу только глубже, сильнее, дальше. Он не двигался сразу — просто держал пальцы внутри меня, тяжело дыша, прислушиваясь к тому, как я дергаюсь, как изгибаюсь, как не выдерживаю, и только потом начал шевелиться — медленно, с поддразниванием, с грязной игрой, как будто наслаждался каждым моим стоном. А потом его большой палец лег прямо на клитор и начал кругами — нажимая, трогая, скользя, пока я не сжалась, не зажмурилась, не застонала вслух, дрожащая, ломкая, как струна, и он зашептал, сквозь горячее дыхание, сквозь поцелуи, между которых я уже не различала реальность, — «Твои стоны убивают меня, Кать, я бы слушал их вечно и каждый раз, сходил с ума по новому», и я кивнула, не способная говорить, и тогда он резко притянул мою ногу к себе, согнул ее, закинул бедро себе на пояс — я даже не поняла как — и мне стало еще ближе, еще интимнее, будто я не стою с ним, а уже сливаюсь, как будто он живет под кожей, внутри, в каждом ударе сердца. Все внутри стучало, пульсировало, все тряслось от желания, от стыда, от этой невозможной остроты момента, в котором я уже не могла быть прежней. Мне было больно от удовольствия и сладко от боли, и страшно от того, что мне не хотелось, чтобы он останавливался — пусть весь мир за дверью горит.

Шурка

Холод уже продрался под кофту, в подворотне как в погребе — сыро, ветрено, и пахнет затхлым бытом. Мы стояли вчетвером: я, Рыжий, Костян и Серый, — у стены облезлой, над которой висела вывеска «Продукты», погасшая лет так десять назад. Леха должен был быть здесь еще двадцать минут назад. Двадцать, мать его, минут. И это не в его стиле.

— Блядь, где он шляется, а? — Рыжий перебирает четки, пальцы дрожат не то от холода, не то от злости.

— Может, менты прихватили, — буркнул Серый, втянув носом воздух и выдохнув с такой тоской, будто ему всю жизнь пересказали за раз.

— Или по бабам пошел, — хмыкнул Костян, — а мы тут стоим, как долбоебы на допросе без понятых.

Я плюнул в сторону, растер бычок о стену, сжал кулаки в карманах и глянул на часы. Тикало у меня внутри, как у советского будильника, заведенного до упора.

— Да не мог он так слиться, — сказал я, — не в его это характере, чтоб вот так — и испариться.

— А может, испарили? — Рыжий прищурился, — вчера ж мы у «Северных» под подъездом светились. А эти твари не прощают.

— Если кто из них к нему сунулся — я лично похороню, — процедил я, чувствуя, как внутри все закипает.

Костян ткнул в сторону переулка:

— Слышь… Это он?

— Не, не он. Какой-то фраер с сумкой.

— Бля, если он через десять минут не нарисуется — я двинусь искать. Зуб даю, с ним что-то не то.

Рыжий пнул банку, что валялась у ног, и она звякнула в бетон, отскочила и завизжала по асфальту, будто ему тоже уже все осточертело.

— Я без шуток, Шур, — сказал он, — ты ж видел, какой он был вчера. Нервный, как кот перед кастрацией. И молчал, сука, все время. Не по себе мне.

Я сжал зубы. Челюсть свело.

— Ждем еще десять. Потом — на поиск.

И в подворотне стало еще темней. И еще тише. Только мы, дыхание в пар, и тревога, сжатая в груди.

Костян стоял и косился на часы, будто те могли наколдовать Леху из воздуха. Воздух уже звенел от тревоги, мы дергались на каждый звук — шаги, лай собаки, щелкнувший где-то автомат в подъезде. Рыжий грыз ноготь и косился на переулок, Серый нервно мял сигу между пальцами, а я уже выстроил в голове три сценария, в которых Леха либо валяется где-то с пробитой башкой, либо устроил заваруху без нас, либо…

— А если он реально с этой… как ее, училкой? — внезапно ржет Костян, лукаво косясь. — Слушай, я бы на его месте тоже в подворотне не стоял, а где потеплее валялся. С бабой, ага. С такой бабой.

— Ага, с книжками в кровати, — хмыкнул Рыжий. — Сказку перед сном читает.

— Не, ну ты видел, как он на нее смотрит? — не унимался Костян. — Слюни ж по парте текли. Я думал, он ей сейчас «любовное сочинение» прям на уроке устроит. Он ж реально в нее залип. Как в телик, когда футбол идет.

— Да бросьте, — Серый фыркнул, — с ума посходили. Она ж с кольцом, замужем. Муж у нее — мент. Причем не кабачковый, а конкретный. Там даже я на тыльных, когда вижу его рожу, дыхание замираю.

— Вот и я думаю, — Рыжий зевнул, — батя его, может, и прихлопнул. Ты же знаешь, как у них в семье — шаг влево, шаг вправо — по горлу.

— Или он сам батю в белую горячку загнал, — ухмыльнулся Костян. — Типа «я теперь не просто сын, я бабу себе нашел, да не простую — училку по литре». А тот такой: «Все, хана, я тебя, сопляк, в изолятор запру, пока из тебя дурь не выйдет».