Я сделал шаг ближе. Рыжий — следом. Костян только хмыкнул, будто щелкнул затвором внутри себя.

— Если это был он, — говорю негромко, четко, — значит, причина была.

Пауза.

— А мы своих не сдаем. Даже если не понимаем, за что. Потом разберемся. В могиле.

Гоша посмотрел на меня как на врага, которого в следующей жизни, может, уважал бы. Но не сейчас. Сейчас он хотел крови.

Он утер нос тыльной стороной ладони, криво усмехнулся, посмотрел на нас как будто с добродушием, которое у него никогда в жизни не водилось, и голос у него стал почти ласковый, как у дяди на свадьбе, что тост толкает.

— Ладно, ладно… — протянул. — Мы че, звери, что ли? В шестером на четверых — не по понятиям. Все по красоте.

Он даже руки развел в стороны, как будто обнять нас собрался. Мы переглянулись — но ни один из пацанов не поверил ни на грамм. Я в него вглядывался, ждал. Он же не умеет уходить тихо.

И вот оно — пауза, затянутая, как струна на гитаре перед срывом.

— Но вы, сука, так затрахали уже… — выдохнул он, не улыбаясь.

А дальше — тишина. Мгновение.

Он двинул первым — резко, будто не рукой, а молотом, с глухим хлопком по воздуху, как будто не дрался, а карал, и я еле успел уйти в сторону, чувствуя, как мимо лица пролетело горячее, злое, будто воздух сам хрустнул от злобы, и в следующую секунду все сорвалось — как будто кто-то выключил тормоза у вагона, и мы понеслись в мясо. Двое — сразу на Рыжего, с хрустом, с матом, с дикой яростью, будто он им мать оскорбил, а не просто стоял тут со мной. Несколько — на Костяна и Серого, те — как звери, как на ринге без правил, кулаки, локти, зубы, воздух звенит от ударов, от криков, от горячей, липкой ярости, от той уличной боли, которая копится с детства — и рвется наружу.

Я же стою с Гошей, как будто в отдельной комнате ада, где все уже началось, но финал — еще впереди, и я не чувствую страха, я чувствую только ярость, такую, что зубы сами сжимаются, руки тянутся, и когда он снова двинул — я вмазал в ответ, коротко, в челюсть, с силой, которую копил всю жизнь. Он пошатнулся, но не упал, и в следующее мгновение его кулак оказался у меня в животе — смачно, глубоко, под дых, будто пробил не тело, а саму душу, и все во мне на секунду схлопнулось: воздух, мысли, реальность. Я согнулся, хрипя, пытаясь вернуть себе хоть глоток кислорода, а он смеялся, мерзко, сипло, как будто плевал в лицо не словами, а самой своей сущностью, и я хотел вцепиться в него, разорвать, как зверь, но за спиной уже что-то треснуло — будто лом об дерево, и я слышу чей-то сдавленный крик, и шорох тел, и хруст костей. Костяна валят двое, но не сдается, бьется, вырывается, я пытаюсь к нему — но все будто в воде, замедленно, с рваным дыханием, с дрожью в коленях, с дрожью в сердце. И вдруг — резкий, отчаянный, пронзительный, как нож по железу, крик.

Я оборачиваюсь, мир на мгновение замирает, замедляется, будто кто-то нажал стоп-кадр, и только белый шум в ушах, как радио, сбившееся на помехах. Все будто под водой — люди движутся, но без звука, как в фильме, где отключили музыку. Я вижу Костю: он вырывается, бьет одного так, что тот отлетает к стене, и со звериным визгом бросается к Рыжему. И тут я замечаю — Рыжий… он… он стоит, но нет, он не стоит — он падает. Медленно. Как будто тянет за собой весь мир. Как будто гравитация вдруг решила, что ему не место на ногах. Он держится за живот, и на лице его не боль — не страх — а чистое, тупое, невозможное удивление. Как будто он сам не верит, что это с ним. Я вижу, как сквозь пальцы у него течет что-то черное, густое, как нефть, как проклятие. Нож. В его животе торчит нож. Гошины ублюдки визжат: «Валим!» — и исчезают в темноте, будто сами были тенью. А я… я стою. Замер. Тело отказывается двигаться, все вокруг вращается, как калейдоскоп, будто кто-то мешает мои чувства ложкой. И только одно — крик, рвущийся из меня, нечеловеческий, истеричный, срывающийся голос до хрипоты: «РЫЖИИИИИИЙ!!!» — и я бегу. Сквозь тьму, сквозь кровь, сквозь ад.

Катя