И я слышала — всем телом, всей собой, потому что от его слов меня трясло, будто он прикасался не к телу, а к нервам, к сердцу, к тем местам, где я всегда прятала страх быть нужной, любимой, женщиной, и каждый его шепот, каждый вдох был будто иглой — больно, сладко, слишком. Он двигался в моем теле так точно, так грязно, так нежно, будто одновременно рвал меня на куски и собирал заново, и я чувствовала, как внутри начинает тянуть, пульсировать, гореть — не от прикосновений даже, а от него самого, от того, как он меня смотрел, как держал, как будто никто, никогда, ни до, ни после, не смел касаться меня так — будто я не девочка, не случайность, не тело, а единственная. И я больше не могла думать, не могла просить, не могла дышать — я просто была его, в этот момент, в этом углу, в этой тьме, в этом адском, запретном рае, и в этом было мое маленькое, изломанное, страшное, настоящее счастье.

Он прижался ко мне всем телом, вплотную, как будто больше не собирался держать дистанцию, и я почувствовала, как он давит бедром, уверенно, намеренно, и сквозь одежду его стояк упирается мне в бедро — так явно, что я сразу дернулась, как будто обожгло. Но он не отстранился, только дыхание стало ниже, плотнее, горячее. Чуть влажным движением, провел по складкам, и я всхлипнула. Он услышал и только выдохнул, в самое ухо, чуть шершаво, сдержанно, будто злился, что кайфует слишком сильно.

— Ммм… вот так… Нормально?.. — тихо, низко, проверяя, будто на грани — не остановится, если не скажу. — Если что не так — скажи, ладно?.. Я никуда не спешу.

Он целовал меня не в губы, а в шею, медленно, как будто пробовал на вкус, и пальцы уже двигались — неторопливо, но точно, массируя клитор подушечками, чуть вдавливая, так, чтобы у меня захватывало дыхание, чтобы бедра сами начали двигаться навстречу. Я судорожно вцепилась в его одежду, спрятала лицо в его плече, и мне стало стыдно за то, как мне хорошо, а он будто только этого и ждал — медленно, уверенно вставил два пальца внутрь, и у меня вырвался тихий, сдержанный, но нечестно сладкий стон. Он чуть сжал мое бедро еще крепче прижал меня к себе, и я снова почувствовала, как он тверд, и от этого стыда стало еще сильнее.

— Ты ж прям принимаешь меня… все… — выдохнул он, хрипло, просто от того, как его торкнуло, — как будто тебя для этого делали, слышишь?.. Такая мягкая внутри…

Он говорил тихо, в ухо, пальцы двигались, нажимали, терли, а большим он снова вернулся к клитору, и все это вместе — надавливание, пульсация, стояк, прижимающийся ко мне сквозь джинсу — делало из моего тела кашу, и я не знала, как держаться.

— Не молчи, Катя… скажи, что тебе… — снова низко, ближе к губам, и язык прошелся по шее, — нравится так?.. Или хочешь по-другому?.. Я под тебя подстроюсь, поняла?.. Только не молчи, ладно?..

Я еле кивнула, не в силах говорить, и он это понял — продолжил, но медленно, будто наказывает за молчание, за дрожь, за стеснение, и в этом его спокойствии было больше власти, чем в любой грубости. Потому что он держал себя. Ради меня.

Он продолжал двигаться внутри меня пальцами, медленно, тягуче, будто пытался выучить наизусть каждый мой вдох, каждый стон, каждый нерв, и я уже не знала, где нахожусь — все вокруг стерлось, осталось только его дыхание в мое ухо, его ладонь, его горячее бедро, прижимающееся ко мне, и его стояк, упирающийся мне в бедро так отчетливо, будто мы были голыми. Я чувствовала, как с каждым его движением у меня внутри все сильнее тянет, пульсирует, сжимается, и не могла больше молчать, сердце колотилось в горле, и я, не открывая глаз, выдохнула в его губы, тихо, почти неслышно, как признание, которое боишься произнести.

— Я… я хочу тебя…

Катя

Он будто замер, остановился на долю секунды, дыхание сжалось, пальцы застыли внутри, и он посмотрел на меня — в упор, будто не верил, будто проверял, слышал ли правильно, а потом, не сказав ни слова, будто что-то внутри в нем сорвалось, он снова припал к губам, поцеловал глубоко, сильно, не срываясь, но с таким жаром, будто каждое движение — это сдерживаемая ярость, что наконец вырвалась. Я подняла руку, дрожащую, как будто ее не я контролировала, и провела по его животу вниз, по ремню, по молнии, по напряженной ткани, и сжала, крепко, его член, чувствуя, как он давит мне в ладонь, как пульсирует от напряжения, и в этот момент он застонал, глухо, низко, как будто звук вырвался сам.

— Так и с ума свести можно…

Он не оторвался от губ, снова поцеловал, и я провела рукой вверх по выпуклости, потом снова вниз, медленно, будто пробовала его, как он — меня, и он задышал чаще, пальцы снова задвигались между складками, чуть грубее, чуть жаднее, но все равно сдержанно, как будто контролировал каждый сантиметр.

— Кать, я щас сорвусь, к черту все…