Он махал руками, как будто хотел не бить — сломать. Я стоял, держась за щеку, и не знал, как сказать, что я не знал. Что я был с Катей, что я курткой ее накрывал, а тут — мигалки, сирены, стеклянные глаза Шурки, кулак в скулу и дрожь, что начиналась не в теле — в воздухе.

Шурка открыл рот, будто хотел что-то сказать, будто набирал воздух, как перед ударом или как перед исповедью, но не успел, потому что в следующую секунду все в мире обвалилось, схлопнулось, как будто воздух взорвался изнутри, и у меня в ушах зазвенело от дикого, нечеловеческого, рвущего крика. Кричала мать Рыжего. Не как женщина. Как зверь. Как будто в ней сердце вырвали с мясом, без наркоза, и этот звук врезался в грудную клетку, будто мне нож воткнули в середину груди. Я застыл, глаза расширились сами собой, я смотрел на Шурку, а у него в глазах — ничего. Пусто. Черная муть. Не злость, не паника, не слезы. Просто тишина. И я понял.

— Нет… нет, нет, — выдохнул я хрипло, глотая воздух, и рванул туда, откуда этот крик, туда, где стояли наши, где скорая, где менты, где жизнь только что прекратилась. Я влетел в толпу, распихивая всех локтями, не разбирая, кто передо мной — Серый, Костя, Жека, пацаны — все стояли, как будто не могли пошевелиться. Костя был на коленях, руками в землю, будто хотел в нее влезть, дышал тяжело, как будто его били в живот. Серый закрыл лицо ладонями, как будто можно было не видеть — и тогда этого не будет. А я видел. Видел мигающий синий свет, орущую мать Рыжего, которую держали под руки, чтоб не рухнула, и тени, мелькающие под фонарями. Я слышал сирены. Но все было где-то далеко. Как в аквариуме. Как будто я ушами не слышал — кожей. И я не молился, я просто шел, как под водой, медленно, хотя сердце колотилось так, что я думал, сейчас вырвется.

И только когда подошел ближе, всего на шаг, увидел, как его накрывают — мою башку просто выключило. Белое покрывало на теле, что уже не дышит. Кровь. Рубаха в разводах. Я узнал его руку. Васькину. Сломанную когда-то в пятом, когда мы прыгали с гаража.

И я упал. Потому что ноги больше не держали. Колени сложились, как картон. Я оказался в грязи. Дышать не получалось. В горле было стекло. Воздух не лез.

— Васька… — прохрипел я, не веря, не веря, не веря , и в то же время понимая: все. Человека нет. Истории нет. Улица, детство, первые драки, сигареты, битые губы, ночи под кассетник — все вместе с ним под этим чертовым покрывалом. И меня тоже накрыло. Слезы пошли сами, без спроса, горячие, мутные, я даже не вытирал. Потому что в такие минуты пацанам тоже можно плакать. Когда хоронят не просто друга. А свою часть. Которой больше нет.

Леха

Как будто кто-то выдрал из головы целый кусок жизни, с мясом, с нервами, с запахами, с голосами, с улицами. Я не помню, как тогда ушел, не помню, вернулся ли домой вообще, не помню, как прошли дни, сколько прошло — два, три, неделя? Мы с пацанами не общались, как будто молча согласились, что от боли лучше молчать. Каждый ушел в свою нору, как раненый зверь, и только сейчас, впервые с того дня, стоим все вместе, снова рядом, плечом к плечу, как было всегда — но не все. Стоим, потому что провожаем Ваську в последний путь. Стоим, потому что у живых нет другого выбора. Стоим, потому что если сядем — сломаемся.

Кладбище, сырое, чужое, но будто про нас. Под ногами жижа, воздух колючий, небо низкое, и как будто сам Бог на нас смотрит с недоверием. Людей — тьма. Весь Зареченск, наверно, пришел. Даже те, кто в глаза ему не смотрел при жизни, пришли на прощание. Потому что Рыжий был свой. Бабка его сидела у памятника, мать рядом, обе в черном, обе уже как тени, которых трясет. Мы с пацанами — Серый, Костя, Шурка — стояли с опущенными головами, не шевелясь, не всхлипывая, просто держась за воздух, как будто он мог нести, если не дышать. Я до сих пор не понял, что тогда произошло. Не в смысле — кто, как, почему. А в смысле, как я живу после. У меня будто внутри пробило током, и с тех пор я ничего не чувствую нормально. Ни сигареты, ни еду, ни улицу. Все как через стекло. Только одно — боль. Такая, что не ноет, а делает тупым. Словно тебе череп вскрыли и туда льют кипяток, а ты должен стоять, не заорать.