— Нет, пусть, — прохрипел я, и сам откинул его руку, — пусть договорит! Че замолчал?! ДАВАЙ! СКАЖИ, ЧТО ЭТО Я УБИЛ ЕГО! ДАВАЙ, СУКА!

И в груди все треснуло. Не от крика. От того, что где-то глубоко, под всеми этими соплями и матами — я и правда думал так же .

— Да, давайте! — рявкнул Костян, злобно, сквозь зубы, как будто сам себя держал на цепи, — Устройте драку прямо на похоронах друга, охуенно! Прямо тут, на свежей земле! Ублюдки! — голос у него сорвался, и он сплюнул в сторону, как будто хотел выплюнуть всю эту ненависть, что копилась в груди. Тишина повисла такая, будто воздух стал мокрым и вязким. Серый шагнул ближе, ссутулившись, глаза красные, но голос — ровный, как нож. — В этом виноваты только северные, — сказал он, спокойно, но с такой внутренней злостью, будто каждое слово он выдавливал из крови, — не убили бы его тогда, так в другой день. Это было запланировано. Это не вспышка, это заказ. И ты сам это знаешь, Шур. Просто нам всем сейчас легче согнать злость. На кого попало. На того, кто ближе.

И все. Замолчали. Все. Потому что он сказал то, что жгло в груди у каждого. Потому что легче было винить меня, друг друга, себя — чем признать, что Васька ушел не просто так. Что это была месть. Ответка. Холодная. Без шума. Четкая, как лезвие. Я стоял, смотрел в грязь под ботинками, где валялся бычок от Шуркиной сигареты, и думал только об одном: я был там, где нужен , да. Но не там, где умирал брат . И теперь каждый из нас будет жить с этой тенью — Шурка с кулаками, Костян с яростью, Серый с фактами. А я — с виной. До конца. И с ней, черт бы ее побрал. Потому что внутри, как бы я ни пытался оправдать себя — я знал, что в ту ночь, когда в моих руках лежала Катя, умирающий голос Васьки, может быть, звал меня. А я не пришел.

— Возможно и так, — бросил Шурка, в упор, с хрипотцой, как будто его глотку жгло табаком и злостью, — но сейчас я хочу винить одного конкретного ублюдка, который променял нас на юбку. НА МАТЬ ЕГО ЗАМУЖНЮЮ ЮБКУ! — он орал, как будто сам не верил, что говорит это, как будто хотел ударить словами, а не кулаком, но я не дал — кулак мой был быстрее. В ту же секунду я зарядил ему в лицо. Без паузы, без «ну, давай поговорим», просто глухо, резко, по челюсти. Он отшатнулся, но не упал. Взгляд — в меня. Молча. А я… я уже не мог сдерживаться. У меня все внутри горело. Кипело. Ломало, как будто весь этот чертов мир давил мне на грудь, и единственный способ — прокричать его в лицо тем, кто стоял рядом.

— Представляешь?! — выдохнул я, дыхание сбивалось, голос рвался, — В этом сраном мире, кроме драк, сигарет и нашей ебучей Зареченки, оказывается, есть еще кое-что! Любовь, блядь!

Я сам удивился, что сказал это.

— Да, да, смейся, охуевай, делай, что хочешь! Но я впервые, сука, понял, что это! Я не пошел с вами не потому, что забыл! А потому что я остался, чтоб защитить ее, понял?! Она тогда была в опасности! Я был с ней! Потому что она была одна, одна на весь этот мир!

Серый застыл, Костян чуть качнулся, Шурка стоял, дышал как бык. А я говорил. Орал. Не им — себе.

— Да, она замужем! Да, я знаю! Но мне плевать на ее мужа, потому что я его убью, слышите?! Я его, сука, лично закопаю! Потому что он ее избивает за каждое слово, за каждый взгляд! Потому что она боится дышать в его доме! А потом смотрит на меня так, как будто я единственный, кто ее еще держит в живых!

Молчание. Только ветер по кладбищу, и воняет свежей землей, и я понимаю, что уже не могу остановиться.

— Да, я влюбился. Я влюбился, как идиот. Как пацан. Как последний придурок. Я знаю, что вы думаете. Что я предал, что я не пришел. Но если б я мог все переиграть… если б я мог поменять ночь, отдать себя… я бы отдал. Себя! Но не их! Я бы не выбирал между ними.

Я замолчал. Все стояли. Не шевелясь. Смотрели на меня, будто впервые увидели. Я сам не знал, что сейчас сорвется — небо, сердце или я сам.

Шурка вдруг, без предупреждения, хлопнул меня по плечу, не сильно, просто будто выровнял дыхание в груди, а потом резко потянул к себе и прижал, грубо, по-пацански, лбом к моему виску, как будто сказал этим: «живи, сука, держись». Я на секунду застыл, думал, снова ударит, снова сорвется, но нет — у него в руках не злость была, а усталость, как будто в нем все выгорело, и я почувствовал, как он дрожит. Не телом — внутри. Пацаны подошли ближе, не говоря ни слова, и сами как-то по наитию закинули друг другу руки на плечи, встали в круг, молча, как стояли когда-то в подвале у Жоры, перед первой разборкой, как стояли в девятом, когда Ваську поймали на районе, как стояли, когда хоронили деда Костяна. Никто не командовал, никто не просил — мы просто встали. Нас осталось четверо.