Я молчал. Просто смотрел в тьму переулка и слушал их голоса как фон. Гонят, как всегда, по приколу, но в каждом слове — доля правды. Леха реально смотрел на нее иначе. Не так, как на всяких Машек с физры. Взгляд у него был… взрослый. Злой. Жадный. Как у пацана, который всю жизнь в пустоте, а тут вдруг нашел свой свет — и не хочет отпускать.

Но если он сейчас у нее — это плохо. Потому что на районе такие вещи не прощают. И мент ее — не фейк, а реальный каратель. И если Леху поймают у нее под дверью… ему не то что зубы — имя сменят.

— Да какая училка, — буркнул я, — он бы сказал. Он бы нас не кинул просто так. Не такой он.

И все равно в груди заныло.

Потому что если «не такой» — то где он, сука?

Все. Хватит бегать, как шавки без ошейника. Мы решили — Леха, скорее всего, дома. Батя его, мент с тараканами в голове и дубинкой вместо души, наверняка его запер, чтобы дурь вышибить. А мы как клоуны тут шаримся. Просто пройтись через "северных", глянуть для галочки, и по домам — на тлеющих нервах.

Район притих, будто сам затаился. Ветер свистел по пустым улицам, как будто выл, но не страшно — по-свойски. Мы шли вдоль домов, в витринах пусто, стекло мутное от времени и чужих взглядов. Под ногами — хрусток песка, битых ламп и вчерашнего похмелья.

— Если Гром дома, я его самого там потом запру, — бурчит Рыжий, жуя жвачку как бычок траву. — А то мы тут чуть не войну подняли, а он в халате чай пьет.

— Да он не чай пьет, — Костян ухмыляется, — он, небось, с батей шахматы гоняет. Один ход — в табло, второй — в печень.

— Гром в шахматы? — хмыкнул я. — С тем лицом? Он максимум в "Собери три удара и выигрывай" играет.

Мы заржали в унисон. Но все равно, каждый в себе понимал — ржем, чтоб не сорваться. Чтобы не думать, что может быть хуже.

Серый, как всегда, молчал, но шел рядом, как будто чувствовал, что нужно просто быть. Без слов. Просто шагать рядом, в такт, как на похоронах тех, кого еще не похоронили.

— А если серьезно, — Костян вдруг тише, — если он все-таки не дома?

— То я разворачиваюсь и иду к его бате, — сказал я. — И похуй, мент он или черт с рогами. Если что с Лехой — отвечать будет.

— Тебе жить не надоело? — Рыжий скривился. — Батя у него такой, что из окна смотришь — и в жилетку потеешь.

— Значит, и он вспотеет. Я не из тех, кто своих бросает.

Слово сказано — значит, забито. Дальше идем молча. За углом, под вывеской, где раньше был ларек, теперь только граффити и мочой несет. Все родное, все свое.

Темень стояла такая, будто кто-то небо перекрыл насовсем. Мы с пацанами шли уже налегке, почти убедили себя, что Леха у бати под замком сидит, паузу взял, нервы остужает. Вроде бы все… почти логично.

И тут — шаги. Знакомые. Спокойные. Без шороха, без лишних звуков. Те, кто ходят как дома. Кто уверен, что его здесь боятся.

Сначала один, потом второй, третий… шестеро. Мы — вчетвером. Но по настрою — наравне. Даже если бы было трое на сто.

Первым вылез Гоша. Ублюдок с харизмой мертвяка, в маске, как у грузчика с мясокомбината. Морда перешита шрамом, в руке нож, и улыбка — такая, от которой даже фонарь, кажется, потух бы. Театральная, жирная, липкая.

— Ну, здорова, Зареченские, — весело выдал он, как будто мы в пивнушке встретились, не на районе. — Все ищем вас. Скучали, понимаешь?

Мы молчали. Рыжий сплюнул вбок. Костян сжал кулаки. Я — глянул прямо в глаза. Не дрогнув.

Гоша поднял нож, поводил им в воздухе — будто сигарой размахивал.

— А это, между прочим, тот самый, — сказал он, почти любуясь лезвием. — Им ваш дружок руку нашему пацану насквозь прошил. Вот так, красиво, со звоном.

Пауза.

— Выходит, Лешка ваш — артист. А мы и не знали.

Меня будто по башке ударили. На секунду реально завис — какой нахрен Леха? Когда? Где? С кем?! Не верю. Не бьется. Не его это стиль — в открытую, на нож.

— Ты че городишь, — говорю спокойно, но в голосе лед. — Кто, где, когда? Ты сам слышал или уже старческий маразм начал по кругу гонять?

Он прищурился. Пауза. Потом, с ухмылкой:

— Я таких, как ты, раньше по шпалам гонял. Слышу, вижу, нюхаю — все сам. Был ваш Леха. С ножичком. Красиво сыграл. Аж мурашки. Вот только теперь, пацаны, вопрос: вы за него будете или каждый сам за себя?

Я выдохнул носом. Медленно. Не от страха — от злости.

Так… Значит, был. Значит, вмазал. Значит, молчал.

И мне в башку приходит только одно: он не просто так это сделал. А значит — мы не будем оправдываться. Ни слова.