Я встала на носочки, потянулась за ним, вцепившись в ткань худи, как в спасение, как в последний шанс, как в него самого — и рванула к себе, губы нашли его губы резко, без слов, без раздумий, с жадностью, от которой потемнело в глазах, я врезалась в него, как в жар, как в стену, как в грех, и он не сразу ответил, но дыхание его сбилось, дернуло грудную клетку, и когда я чуть отпрянула, отмерла, встретила его взгляд — расширенные зрачки, губы приоткрыты, дыхание рвется, и он в следующий миг сорвался, как зверь, будто сломалась последняя преграда, последняя мысль, и он резко, жадно схватил меня за талию, вжал в себя так, что я ахнула, прижалась всем телом, вся, без остатка, его рука вцепилась в затылок, крепко, властно, горячо, и он поцеловал меня снова — уже по-настоящему, не нежно, а глубоко, хищно, с напором, с языком, который вторгался в мой рот без стука, с тяжелым, грубым, влажным дыханием, он будто хотел выпить меня, забрать, лишить слов, воздуха, сознания, я застонала в губы, еле слышно, но он услышал, ответил низким, сдавленным рыком, и этот звук прошел по позвоночнику, как электричество, мои бедра дрогнули, сжались, пальцы вцепились в его плечи, я чувствовала, как он дышит — прерывисто, жадно, будто тонет, и это дыхание впивалось в меня, в рот, в грудь, в бедра, во все мое желание, с каждым движением его губ, его языка, его пальцев, врезающихся в мою талию, все срывалось — стыд, сомнения, вчерашний день, весь мир — не было ничего, только этот поцелуй, этот безумный, темный, грязный поцелуй, в котором было все: запрет, отчаяние, голод, разнос, и когда его язык снова нашел мой, когда он провел им глубоко, с нажимом, с хрипом в горле, я едва не задохнулась от желания, от нехватки воздуха, от того, как сильно он меня держал, как будто боялся, что я исчезну, и я хотела, чтобы он не отпускал, чтобы продолжал, чтобы срывался дальше, потому что это было не просто прикосновение — это было признание, протест, ярость, боль, это был срыв на грани помешательства, на грани стона, и мы оба были на пределе, в этом слипшемся от дыхания и поцелуев пространстве, в этом аду, который на вкус был как небо.

Я не помню, как все началось, как этот момент сорвался с цепи и стал чем-то большим, чем просто поцелуем, чем просто благодарностью, чем просто слабостью — я не хотела думать, я просто была рядом, стояла, дышала, касалась, как будто в последний раз, в последний день, в последнюю жизнь, и он прижимал меня к себе крепко, как будто защищал от самой меня, и я отвечала на его поцелуи так, как будто уже не смогу без них — я тонула в нем, забывала, кто я, зачем пришла, куда мне надо идти, что снаружи кто-то ждет, что внутри меня давно все горит. Его язык скользил по моему, дерзко, глубоко, требовательно, и я чувствовала, как дрожь прокатывается от шеи вниз, и сердце билось так, будто сбивалось с ритма, будто просило еще. Я цеплялась за него, вжималась, как будто могла слиться с ним, и вдруг — внезапно, почти исподтишка — его рука, с той самой хищной уверенностью, от которой перехватывало дыхание, скользнула вниз, на внутреннюю сторону бедра, горячая, неотвратимая, и я замерла, но не отстранилась, не остановила — мне было страшно, мучительно хорошо, страшно от того, как хочется, как стыдно, как запретно, и в этот же миг его пальцы двинулись выше, задирая ткань юбки, медленно, словно проверяя границы, которых больше не было, и вот его ладонь уже легла между моих ног, теплая, уверенная, плотная, и когда его пальцы сжались, и я почувствовала давление сквозь тонкую ткань трусиков — все внутри сжалось вместе с ними, я судорожно выдохнула, всхлипнула и оторвалась от его губ, как от наркотика, делая резкий вдох, почти с хрипом, как утопающий. — Леш… — выдохнула я, не то в мольбе, не то в страхе, не то в желании, которого уже нельзя было скрыть, но он не ответил сразу словами, он ответил прикосновением — нежным, медленным, таким осторожным, как будто заново открывал меня, как будто искал не плоть, а что-то гораздо глубже, и поцеловал вновь — мягко, ласково, с убаюкивающим теплом, но дыхание его было сорванным, будто на пределе, будто он борется сам с собой, и я почти успела поверить, что он остановится, что он услышал… но пальцы его задвигались, медленно, сквозь ткань, скользя между складками, туда-сюда, и каждый этот плавный, методичный, нестерпимо нежный жест отдавался в позвоночнике гулкой волной, затрагивая все до ломоты, задевая клитор так деликатно, что дыхание сбивалось, я стонала едва слышно, но не могла сдержать себя, его имя срывалось с губ — то ли чтобы умолять, то ли чтобы поддаться. И снова целовал, глубже, жаднее, с языком, который сводил меня с ума, с рукой, которая не останавливалась, а продолжала свое мучительное, волнующее движение, и я терялась в этом безумии, растворялась в нем, умирая и воскресая в каждом поцелуе, в каждом его прикосновении, в каждой капле запретного счастья, которое было между нами в ту ночь — на грани, на вздохе, на изломе всех чувств.