Я держал ее на руках, пока ногой захлопывал засов. Тело у нее легкое, как у куклы, но чувствовалось в нем что-то упрямое — даже сквозь бессилие. Она не цеплялась, не жалась — просто лежала, доверилась. И это, сука, сносило крышу сильнее, чем драка. Осторожно, почти как фарфоровую, опустил ее на диван, следя, чтоб ни одна прядь волос не упала на лицо, чтоб руки не дернулись, чтоб все было аккуратно, спокойно, по-человечески. Она обвела взглядом сарай — медленно, вяло, как будто не верила, что сейчас все это происходит с ней, и не понимала — кто она в этом моменте: жертва, случайность или просто женщина, которой наконец позволили отдохнуть. Я ничего не сказал, просто отошел, нашел пластиковый стакан, набрал воды из бидона, отыскал салфетки — знал, что они есть, сам пару недель назад приносил, на всякий случай. Вернулся, присел перед ней на корточки, чтоб быть ближе к лицу, чтоб видеть ее глаза, и начал аккуратно вытирать влажной салфеткой ее щеки, скулы, висок — бережно, медленно, как будто каждое касание — это извинение за весь тот мрак, что сегодня по ней прошелся.

Я чувствовал ее взгляд. Он не жег. Он не обвинял. Он просто был. И от этого у меня сжималось что-то в груди, потому что я, Леха Громов, привык выжигать глазами, ломать, разрушать — а не быть объектом этого мягкого, усталого внимания.

— Теперь к жизни возвращаешь меня ты, — сказала она хрипло, с легкой иронией, но не для того, чтобы смеяться. Скорее, чтобы не заплакать. И наши глаза снова встретились — тихо, почти как в драке, только вместо удара — дыхание, вместо злости — чувство, от которого внутри все переворачивалось.

Она облизнула губы. Медленно. Вяло. Просто потому что пересохли. А я — как идиот — уставился. Они у нее… мать твою… пухлые, розовые, как спелая вишня на тлеющем лете, чуть растрескавшиеся по краям, но от этого еще более настоящие. Мне захотелось не просто поцеловать их — нет, это было бы слишком просто, слишком нежно. Я хотел почувствовать, как они станут мягкими под моим языком, как они дрогнут, если я в них вцеплюсь зубами, прижму, не отпущу. Хотел жадно, почти по-звериному, как человек, который слишком долго сдерживал голод, а теперь видит перед собой запретный плод и знает, что съев — больше не сможет остановиться.

— Спасибо, — неожиданно сказала она, и голос у нее был такой… грустный, будто она этим словом подводила черту. Не просто за сегодняшний вечер. А за всей своей жизнью. Как будто больше не на кого было надеяться. И в этом «спасибо» был слом, трещина, сквозь которую, как сквозь тонкое стекло, виднелась ее настоящая.

Я снова посмотрел на нее. И понял: эта девушка сидит со мной в сарае, пьяная, потрепанная, с глазами, в которых горит такое, от чего любой мужчина стал бы на колени — и, мать его, все равно красивая. До боли. До злости. До дрожи. И я, сука, не знал, что делать с этим чувством, кроме как сидеть перед ней и молча вытирать с ее лица чужую грязь, как будто мог стереть с нее все — весь прошлый день, месяц, год, всех этих уродов, и даже того, кто называет себя ее мужем. Я бы, блядь, стер его из ее памяти, если бы мог. А я сотру. И не только с памяти. Но пока — только так. Только салфеткой. Только тишиной. Только взглядом, в котором я, черт побери, горел сильнее, чем во всех своих разборках, вместе взятых.

Катя

Его прикосновения были странно мягкими для тех рук, которые я видела в крови всего полчаса назад, до боли бережными, как будто он касался не моего тела, а чего-то куда более хрупкого — как будто вытирал пыль с фарфоровой статуэтки, а не грязь с моей кожи. Он сидел передо мной на корточках, не как зверь, не как победитель, не как пацан с улицы — а как мужчина, которому не все равно, и в этом было что-то пугающее, больше, чем все удары, которые я когда-либо получала. Потому что я не привыкла, что ко мне прикасаются вот так. Я не привыкла, что в движениях нет злости, нет требования, нет «должна». Я не дрогнула ни разу — наоборот, под его пальцами мурашки будто пробежали вдоль позвоночника, поднимаясь до шеи, а потом медленно стекали обратно в бедра. Я помнила, как Гена умывал меня в первую брачную ночь, небрежно, злобно, как будто вытирал не румяна, а следы других мужских взглядов, как будто выдавливал из кожи чужое внимание, которое я не просила, не искала, не вызывала. Помню, как полотенце обжигало, как он стирал не грязь — личность. Стерпится — слюбится, говорили. Не стерпелось. Не слюбилось.