Я поправила юбку, неловко одернула ткань, словно этим жестом могла стереть из памяти чужие взгляды, липкие пальцы, шепот, от которого до сих пор трещало внутри. Опустила ее ниже, пряча дрожащие колени, хотя знала — уже ничего не спрятать. Все — глаза, кожа, руки, голос — все выдавало: мне страшно. Мне плохо. Мне стыдно. И в этот момент, когда я думала, что рухну прямо здесь, на мокрый асфальт, он молча схватил меня за запястье, не больно, но твердо, уверенно, как человек, который не просит, а берет, как мужчина, который не оставляет женщину в аду. Его ладонь была горячей, словно в ней билось не только его сердце, но и весь этот вечер, наэлектризованный до предела, переполненный страхом, гневом и чем-то еще, чему я не знала названия, но что ощущала каждой клеткой. Он тянул меня за собой, не оборачиваясь, быстро, решительно, с такой внутренней яростью, будто хотел увести меня не просто из этой подворотни, а вырвать с корнем из того мира, в котором я жила последние годы. Все плыло перед глазами: свет фонарей размывался в пятна, дома дрожали, как декорации, воздух был густым, как патока, ноги подкашивались, не слушались, и только его рука была настоящей, твердой, как якорь, за который я держалась, чтобы не провалиться окончательно. Алкоголь, от которого сперва стало весело, теперь жег изнутри, как расплавленный воск, и я с трудом выговорила, сипло, почти не слышно:

— Ты… ты ведь не убил их? Он резко остановился, шаг в пол, как отрезал ножом, обернулся, глаза — ледяные, но не безжизненные, а те, в которых под поверхностью спокойно лежит зверь. Его взгляд прошелся по моему лицу, по губам, по мокрым ресницам, и я почувствовала, как во мне что-то сжалось, как будто даже внутренности затаили дыхание.

— Нет, пока что не убил, — голос его был низкий, хриплый, в нем не было театральности, только правда, обнаженная, колючая, как ободранная проволока. — Хотя эти мрази заслуживают смерти, — добавил он и поднял одну бровь, будто только сейчас что-то заметил, присмотрелся пристальнее.

— Ты что… пьяна? — в его голосе не было осуждения, скорее, удивление, смешанное с чем-то непроизвольно теплым, как будто он не ожидал, что я, такая правильная, выверенная, могу вот так — шаткая, растрепанная, со смазанной тушью под глазами, как плачущая девочка на школьном дворе. Я снова пошатнулась, сама не поняла, потеряла равновесие или просто захотела к нему ближе, и он будто уловил это движение, как ветер улавливает запах крови. Я даже не поняла, как он это сделал — просто в какой-то момент его рука оказалась под моими коленями, другая под спиной, и он легко, будто я ничего не весила, будто я была листом бумаги, подхватил меня на руки. Воздух вышибло из груди, я взвизгнула от неожиданности, пальцы сами вцепились в его шею, как будто она — единственная опора во всем этом мире.

— Ч-что ты делаешь?! Отпусти меня, — в голосе было больше паники, чем приказа, но я не могла иначе, мне казалось, что я сейчас сгорю — от его близости, от его тепла, от того, что чувствовала, как у него под кожей ходят мышцы, как бьется сердце, как пахнет его кожа — табаком, холодом, кровью и чем-то непонятным, каким-то огнем. Он не ответил сразу, только посмотрел на меня — спокойно, глубоко, будто видел до самой души, и медленно сказал:

— Я делаю то, что никто не делал. Забираю тебя оттуда, где тебе давно не место. Я вцепилась в него сильнее, потому что, несмотря на весь абсурд момента, несмотря на алкоголь, несмотря на страх, внутри росло одно-единственное, дикое, иррациональное, неправильное, запретное чувство — с ним мне было не страшно. С ним я не падала, я летела.

— Ты не можешь просто так… — прошептала я, не понимая, о чем говорю. Он усмехнулся уголком губ, не останавливаясь, шагая по улице, как будто нес меня не на руках, а через пропасть, через границу, через все "нельзя", которые когда-либо существовали.

— Я могу все, Катя. Все, что касается тебя. Запомни это.

Леха

Я не помню, как оказался там, не могу воспроизвести, как ноги сами свернули за угол, как сердце вдруг сорвалось с цепи и понеслось вскачь, будто унюхало беду раньше, чем глаза догнали. Все произошло будто сквозь густой, мерзкий туман, в котором каждый звук звучал глухо, как под водой, но каждый шаг отзывался в груди вибрацией — короткой, тревожной, как удар колокола по стеклянному куполу. Я знал, что она там. Не умом — нутром. Как будто что-то шепнуло внутри: «Иди». И я пошел.

Потому что если бы не пошел — не простил бы себе. Никогда. Улица была темной, фонари мигали, как старая лампочка в сортире, воздух густел от сырости, и в этой липкой тени я услышал ее голос — сорванный, испуганный, тонкий, как треснувшая струна. Потом — чужие голоса. Мужские. Низкие. Наглые. Эти звуки были грязными, как пыль на подошве, и мне захотелось их стереть, выжечь, вытравить с лица земли. Я ускорился, зажал дыхание, будто каждое лишнее движение могло все сорвать, но внутри уже пульсировало: «Там. Сейчас. Быстрее».