Тонким, как лезвие, острым, как бритва по венам, его голос разрезал воздух — и все замерло. Мир будто на мгновение забыл, как двигаться, как дышать, как быть собой. Эта фраза прозвучала не как угроза, нет — как приговор. Холодный, точный, бесконечно спокойный. В ней не было ни крика, ни надрыва, но в ней звенела такая сила, такая пугающая тишина между словами, что я почувствовала, как ноги предательски слабеют, будто земля под ними стала зыбкой, как грязь после ливня.

Двое обернулись. Те самые, чьи руки только что воняли дешевыми сигаретами, грязью и самоуверенностью. Те, кто тащили меня за угол, переглядываясь, прижимая к стене, как вещь, как еду, как что-то, что можно брать без спроса. Они не ожидали. Не знали. Они думали, что никто не придет. Что никто не посмеет.

Я тоже обернулась. Мгновенно. Резко. Машинально. И увидела — из тени, словно из самой тьмы, медленно вышел он. Леша.

Он не шел — он двигался, как зверь, уверенный в себе, в том, что сможет, что успеет, что порвет. Ни суеты, ни лишнего напряжения, только что-то животное в его походке, что-то хищное во взгляде.

Один из них, повыше, дерзкий, с цепью на шее, с ухмылкой, обернулся полностью, дернул подбородком, выдал:

— Че сделаешь, а? — голос у него был борзый, нарочито громкий, как у тех, кто больше сам себя уговаривает, чем пугает кого-то.

Леша ничего не сказал сразу. Только вытер рукавом нос, медленно, лениво, как будто ему мешала капля дождя, а не вся эта ситуация.

Потом тихо бросил:

— Напросился, ублюдок.

И кулак. Я не успела даже испугаться, не успела ахнуть. Все случилось слишком быстро, как вспышка. Резкий, отработанный, с таким выверенным хрустом, как будто кулак всегда знал дорогу в этот нос. Парень качнулся, будто его ударила машина. Захлебнулся воздухом, сделал полшага назад и рухнул. Второй, тот, что держал меня, отшатнулся, но не успел — Леха был уже рядом.

Он достал что-то из кармана — и в тусклом свете фонаря блеснул металл. Нож.

— Леша, нет! — вырвалось у меня, крик отчаяния, ужаса, потому что я не понимала, что он собирается делать, и все тело мое охватила паника, рвущая изнутри, горячая, леденящая.

Но он не услышал. Или не хотел. Или уже переступил ту грань, после которой назад не бывает.

Он схватил второго за руку, резко, с такой силой, что тот взвизгнул, как животное, зажатое в капкан. Потом…

Резко.

Хлестко.

Без лишнего замаха.

Он вонзил нож. Прямо в ладонь. Прямо в стену.

Я вскрикнула.

Нож прошел сквозь руку и вошел в трещины стен, с жутким, влажным звуком. Пальцы дернулись, захрипели, парень забился, завыл, как раненый пес, в его глазах больше не было ничего — ни уверенности, ни дерзости. Только животный, чистый ужас.

— Вот теперь посиди тут, подумай, — бросил Леша, прижав его плечом к стене. Его голос стал ниже, грубее, будто рвал кожу изнутри. — Подумай, сука, за кого ты меня принял. За кого ты ее принял.

Он смотрел на него, не моргая. Лицо у Леши было спокойным, но в этом спокойствии я увидела ту самую тьму, что не кричит, не ярится — а просто делает. Действует. Уничтожает.

Я дрожала. Руки не слушались, дыхание сбивалось, сердце колотилось где-то в горле, будто просилось наружу. И я не знала — кого мне сейчас больше бояться. Их? Или его?

Но знала точно: за меня еще никогда в жизни вот так… никто. Ни один человек. Ни отец. Ни муж. Никто.

И все, что я могла — стоять, прижавшись к стене, с лицом мокрым от слез и ветра, глядя, как Леша вырывает нож из стены, и капли крови, словно алые цветы, рассыпаются на сером бетоне.